Глава седьмая

РУССКИЙ ДЕРВИШ

1921

 

С удостоверением сотрудника Литературно-издательского отдела Оргбюро Конференции пролеткультов Хлебников в октябре 1920 года появляется в Баку. Он не случайно выбрал Баку: этот южный город манит к себе многих поэтов и писателей, бежавших от ужасов Гражданской войны и голода в столицах. Хлебников сразу попал в пусть и не всегда приятное, но хорошо знакомое общество. Было два центра притяжения: Бакинский университет и Кавказская РОСТА, художественным отделом которой к тому времени заведовал Сергей Городецкий.

Там же работал Алексей Крученых. Он уехал на Кавказ гораздо раньше, спасаясь от мобилизации в царскую армию. Некоторое время жил в Тифлисе, где успел организовать футуристическую группу «41О» и выпустить несколько сборников, а в 1919 году переехал в Баку. Давно уже отгремели футуристические бои, и от прежней близости Крученых и Хлебникова ничего не осталось. По инерции они продолжали считаться друзьями. Хлебников выразил отношение к бывшему соавтору в стихотворении 1921 года, которое так и называется: «Крученых».

 

Лондонский маленький призрак,

Мальчишка в 30 лет, в воротничках,

Острый, задорный и юркий,

Бледного жителя серых камней

Прилепил к сибирскому зову на «чёных».

Ловко ты ловишь мысли чужие,

Чтоб довести до конца, до самоубийства.

 

Характеристика не очень лестная. В Баку Крученых мизерным тиражом продолжал печатать поэтические сборнички, как он делал это раньше. Там он стал помещать и стихи Хлебникова, но больше пяти-шести стихотворений опубликовать не мог.

Очень изменился и Сергей Городецкий. В Баку он служил непосредственным наблюдающим за работой над «Окнами РОСТА» и украшением города агитационными плакатами. И у Крученых, и у Городецкого были хорошо налажены литературные связи; они сотрудничали в газетах «Коммунист» и «Бакинский рабочий»; Городецкий вел в Баку Цех поэтов, возглавлял журнал «Искусство» и литературную часть Политуправления Каспийского флота.

В Бакинском университете преподавал Вячеслав Иванов. Он появился в Азербайджане после того, как в Москве умерла его жена Вера Шварсалон и он остался один с двумя детьми: Лидией и маленьким Димой. Он хотел некоторое время пожить в санатории в Кисловодске, но фронт приближался, и Ивановым пришлось переехать в Баку. Там Вячеслав Иванович оказался почти одновременно с Хлебниковым. Вскоре Иванов был избран профессором по кафедре классической филологии. Жил он там же, в университете. Из всех старых знакомых этот человек изменился меньше других, и Хлебников стал часто у него бывать. Правда, с точки зрения Иванова, изменился сам Хлебников. На «башне» Иванов знал его совсем не таким.

Кроме университета и РОСТА, в Баку были и другие учреждения культуры. Работал народный университет «Красная звезда» (в нем Хлебников будет выступать), издавались журналы и газеты на русском языке, работали театральные мастерские. Конечно, жизнь в Баку не была идиллией. Большевики, приходя к власти, как и везде, устраивали кровавый террор. Во время приезда Хлебникова, в октябре 1920 года, ученик Вячеслава Иванова Моисей Альтман (в будущем известный литературовед) записал в дневнике: «Местная ЧК стала себя заявлять: расстреляны 69 человек – и еще, и еще. Доколе, Господи? Не довольно ли? О, сколько пребываем мы в чистилище, когда же, наконец, будем в раю? Будем ли вообще? Есть ли дорога сквозь гробы? Как проберемся мы сквозь все эти с каждым днем растущие кладбища?»[1]

Тем не менее Хлебников надеется если не жить в раю, то, во всяком случае, поправить здоровье, заняться профессиональным трудом, завершить работу над «законами времени» и главное – опубликовать свои произведения. Зная, что в Кавказской РОСТА работают его знакомые, Хлебников сразу отправился туда, на Милютинскую улицу, 4. Таким он предстал перед сотрудниками: «С непокрытой спутанной гривой волос, бородатый, в замызганной ватной солдатской кацавейке, в опорках, сквозь дыры которых сверкали голые красные пятки... Вокруг себя он распространял атмосферу некоторой неестественности и напряжения. Все эти подпитавшиеся и приодевшиеся художники, поэты и „просто граждане“ чувствовали себя неуютно рядом с лохматым, бородатым поэтом».[2]

Начиная с 1919 года, с харьковского периода, Хлебников всегда и перед всеми представал в подобном виде. «Приодеться» и даже «подпитаться» ему не удалось уже до конца жизни. Друзья, конечно, что-то делали для него. Вячеслав Иванов выхлопотал ему студенческий паек в университете, Городецкий взял его на работу в РОСТА писать подписи к плакатам. За это Хлебникову предоставлялся паек и ночлег. Спал он тут же, в комнате, на огромном столе, среди неоконченных плакатов, красок и всяческого хлама. Имущества, как всегда, у него не было никакого. Были только рукописи. Художница К. Клементьева вспоминает, что однажды к Городецкому «пришли аскеры (азербайджанская милиция) и сказали, что ночью на улицу с третьего этажа КавРОСТА был спущен на веревке шкаф, что вызвало даже переполох». Оказалось, что шкаф мешал Хлебникову работать. «Он был громоздкий и все время торчал у него на глазах. Шкаф больше „обживал“ комнату, чем сам Хлебников, и он решил его „выселить“».[3]

У Хлебникова не возникло близких отношений с сослуживцами, но все же несколько раз он читал им свои стихи. Однажды такое чтение состоялось у секретарши отдела Сары Богот. У нее собралось несколько человек. Хлебников читал свои стихи, сидя на полу. Тихим голосом он прочел «Смехачей». Сара Богот попала в один из экспромтов Хлебникова. «Это злой воли ком за письменным столиком» – так отозвался о ней поэт.

Поначалу Хлебников с энтузиазмом взялся за работу в РОСТА. Он рад был попробовать себя в новом, незнакомом жанре; думал, что тем самым принесет пользу рабочим, крестьянам, матросам. Так родилось стихотворение «От зари и до ночи...»:

 

От зари и до ночи

Вяжет Врангель онучи.

Он готовится в поход

Защищать царев доход.

Чтоб, как ранее, жирели

Купцов шеи без стыда,

А купчих без ожерелий

Не видать бы никогда.

Чтоб жилось бы им как прежде,

Так, чтоб ни в одном глазу,

Сам Господь, высок в надежде,

Осушал бы им слезу.

Чтоб от жен и до наложницы

Их носил рысак,

Сам Господь, напялив ножницы,

Прибыль стриг бумаг.

Есть волшебная овца,

Каждый год дает руно.

«Без содействия Творца

Быть купцами не дано».

Кровь волнуется баронья:

«Я спаситель тех, кто барин».

Только каркает воронья

Стая: «Будешь ты зажарен!»

Тратьте рати, рать за ратью,

Как морской песок.

Сбросят в море вашу братью:

Советстяг – высок.

 

Это стихотворение было опубликовано в газете «Коммунист». Хлебников очень ответственно подошел к работе. Он постоянно интересовался, так ли он делает, правильно ли. И все же, не проработав там и месяца, Хлебников ушел. Он поступил на службу в Политпросвет Волжско-Каспийской флотилии вольнонаемным лектором школьно-библиотечной части. Нелепое занятие, если вспомнить о его слабом голосе и неспособности выступать. Кроме того, темы, обычно предлагаемые поэтом, тоже не соответствовали текущему моменту, но это начальство поймет позже.

Пока же Хлебников переехал жить в общежитие Политпросвета. Общежитие помещалось неподалеку от Народного университета. Хлебников жил в проходной комнате, пустой и нетопленой. Кроватью поэту служили три ящика. Один из них – клетка из-под кур – стал хранилищем рукописей. Укрывался Хлебников куском расписного холста. Но там ему было приятнее, чем в РОСТА. Он близко сошелся и с матросами, и с художниками. Некоторые матросы почувствовали в Хлебникове человека особенного. «Это, должно быть, человек великий», – высказался один из них. Другой, по фамилии Курносов, подарил ему шапочку-кубанку, с которой Хлебников потом не расставался. Матросу Солнышкину Хлебников даже пытался покровительствовать. Солнышкин увлекался театром, играл в Морском военном клубе матросов. Однажды Солнышкин прочел там со сцены стихотворение Хлебникова «Ты же, чей разум...». Он читал с пафосом, с драматическим подвыванием. Матросы были довольны и дружно аплодировали. Вскоре Солнышкин отправился в Москву, и Хлебников дал ему рекомендательные письма к Маяковскому и Мейерхольду, где очень хорошо отзывался о драматическом таланте Солнышкина.

Тогда же Хлебников подружился с семьей Самородовых, старых бакинцев. Квартира их была обжитой, жили в ней Евгений Степанович Самородов, художник, преподаватель Художественной студии, его жена Сусанна и младшая сестра Самородова, тоже художница – Юлия. В городе жили еще старшая сестра Ольга с матерью и брат Борис. Квартира была двухкомнатной, просторной, с большой застекленной верандой, служившей гостиной и столовой. Здесь было много вьющихся растений, пестрый абажур с кистями висел низко над длинным столом. Юлия работала копиисткой плакатов, Борис, бывший моряк, был художником-декоратором политотдела. Довольно скоро Хлебников влюбился в младшую сестру Юлию. Их стали часто видеть на бульваре, где они медленно прогуливались, причем видно было, что им обоим прогулки доставляют огромное удовольствие. Юлии Самородовой Хлебников посвятил несколько стихотворений. В одном из них поэт обращается к девушке так:

 

Детуся! Если устали глаза быть широкими,

Если согласны на имя «браток»,

Я, синеокий, клянуся

Высоко держать вашей жизни цветок.

Я ведь такой же, сорвался я с облака,

Много мне зла причиняли

За то, что не этот,

Всегда нелюдим,

Везде нелюбим.

Хочешь, мы будем брат и сестра,

Мы ведь в свободной земле свободные люди,

Сами законы творим, законов бояться не надо,

И лепим глину поступков.

Знаю, прекрасны вы, цветок голубого.

И мне хорошо и внезапно,

Когда говорите про Сочи

И нежные ширятся очи.

Я, сомневавшийся долго во многом,

Вдруг я поверил навеки:

Что предначертано там,

Тщетно рубить дровосеку.

Много мы лишних слов избежим.

Просто я буду служить вам обедню,

Как волосатый священник с длинною гривой,

Пить голубые ручьи чистоты,

И страшных имен мы не будем бояться.

 

(«Детуся! Если устали глаза быть широкими...»)

В Юлии Самородовой Хлебников почувствовал родственную душу. Она была намного моложе и, возможно, поэтому не пыталась его превратить в добропорядочного буржуа и добытчика, что делали многие знакомые женщины Хлебникова, в том числе старшая сестра Юлии Ольга.

Хлебников также сблизился с Борисом Самородовым. Этот человек прославился тем, что в апреле 1920 года, будучи матросом, возглавил восстание на крейсере «Австралия». Для Хлебникова самым главным в этой истории было то, что во время этого восстания не пролилось ни капли крови. Всех офицеров посадили в шлюпки, дали им запас продовольствия и отпустили с миром. Вот такая революция пришлась Хлебникову по душе! Борис Самородов становится не только другом, но и героем хлебниковских стихотворений. Одно называется «Моряк и поец». Речь идет соответственно о Самородове и самом Хлебникове.

 

Как хижина твоя бела!

С тобой я подружился!

Рука морей нас подняла

На высоту, чтоб разум закружился.

Иной открыт пред нами выдел.

И, пьяный тем, что я увидел,

Я Господу ночей готов сказать:

«Братишка!» —

И Млечный Путь

Погладить по головке.

Былое – как прочитанная книжка.

И в море мне шумит братва,

Шумит морскими голосами,

И в небесах блестит братва

Детей лукавыми глазами.

Скажи, ужели святотатство

Сомкнуть, что есть, в земное братство?

И, открывая умные объятья,

Воскликнуть: «Звезды – братья! Горы – братья! Боги – братья!»

 

Кроме семьи Самородовых Хлебников подружился с художником Мечиславом Доброковским, тоже военным моряком. С ним у Хлебникова сложились наиболее близкие отношения, вместе им предстояло отправиться в Персию и пройти с Красной армией весь Гилянский поход. Доброковский, талантливый художник-график, не получил никакого художественного образования, и встреча с Хлебниковым была для него чрезвычайно важна. Разговоры с поэтом имели для него большое просветительское значение. Довольно скоро Доброковский, который тогда заведовал художественной мастерской, переселил Хлебникова из проходной комнаты к себе. Новое жилище тоже было не самым комфортабельным. Ольга Самородова так его описывает:

«Повсюду кучами были свалены дрова, книги, сундуки, старые табуретки, холст для плакатов. Посреди комнаты лепилась „буржуйка“, на которой варили клей, кипятили прямо в ведерке чай. Неподалеку приткнулся стол, заваленный книгами, красками, кусками глины для лепки. Тут же саженный подрамник с неоконченным плакатом. В потолке тусклая электрическая лампочка. В воздухе вечный запах клеевых красок.

Вскоре после водворения Хлебникова весь этот своеобразный инвентарь покрылся ворохами его рукописей. Они валялись всюду – на дровах, на сундуках, под столом, у печки. Но Хлебников неизменно утверждал, что этот беспорядок для него есть величайший порядок. И действительно, прекрасно в нем ориентировался».

Там была та рабочая обстановка, которая необходима поэту. И там свершилось главное событие в его жизни. Вот как сам Хлебников об этом пишет в «Досках судьбы»: «Чистые законы времени мною найдены 20 года, когда я жил в Баку, в стране огня, в высоком здании морского общежития, вместе с Доброковским. Громадная надпись „Доброкузня“ была косо нацарапана на стене, около ведер с краской лежали кисти, а в ушах неотступно стояло, что если бы к нам явилась Нина, то из города Баку вышло бы имя Бакунина. Его громадная, лохматая тень висела над нами. Художник, начавший лепить Колумба, неожиданно вылепил меня из зеленого куска воска. Это было хорошей приметой, доброй надеждой для плывшего к материку времени, в неведомую страну. Я хотел найти ключ к часам человечества, быть его часовщиком и наметить основы предвидения будущего».

Итак, свершилось то, к чему Хлебников шел с 1905 года, шел через все лишения и трудности. «Теперь, – пишет он, – так же легко предвидеть события, как считать до 3». Как же это получилось и что это за «законы»? В начале декабря 1920 года в журнале «Военмор» Хлебников опубликовал статью «В мире цифр». Там он обращался к событиям революции и Гражданской войны, искал повторяемость этих событий и опять оперировал знакомыми по его старым работам числами 365, 48, 317. В то же время все чаще в его формулах встречается число 243. Из интересных свойств этого числа Хлебников отмечает то, что 243 = 35. Это число оказывается «чертой обратности событий», например: 25 мая 1918 года чехословацкий корпус выступил против большевиков. Это было самым крупным вмешательством союзников во внутренние дела России. Через 35 дней было 23 января 1919 года – «приглашение участвовать в мирных переговорах на Принцевых островах, как отказ от воздействия грубой силой». Значит, число 35 разделяет противоположные события, «меняет знак события». Надо было сделать еще один шаг, и вот «закон» найден, Хлебников формулирует его: «Мой основной закон времени: во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный через 2n дней; события, дух времени становится обратным через 3n дней и усиливает свои числа через 2n... Когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством».

Хлебников чувствовал себя совершенно счастливым. Дело его жизни почти завершено – остается только рассказать об этом людям, опубликовать свои труды. Конечно, он был наивен. «Англичане дорого бы дали, чтобы эти вычисления не были напечатаны!» – таинственно говорил Хлебников Алексею Крученых. Крученых смеялся и говорил, что англичане гроша не дадут. Но Хлебников не верил. О своем открытии он пишет друзьям в Москву и Харьков и теперь уже собирается приложить все усилия к напечатанию своих трудов. Пока же он как штатный лектор читает доклад «Коран чисел». Доклад получился неудачным. Он пишет сестре:

«...От меня вдруг улетели все мои мысли, и мой очарованный мир покинул меня, точно я изменил ему. Все видения будущего вдруг покинули меня, точно ненужное дерево стая отдыхавших голубей.

Это случилось после того, как я в последний раз в жизни поверил людям и прочел доклад в ученом обществе при университете „Красная Звезда“.

Правда, я утонченно истязал их: марксистам я сообщил, что я Маркс в квадрате, а тем, кто предпочитает Магомета, я сообщил, что я продолжение проповеди Магомета, ставшего немым и заменившего слово числом.

Доклад я озаглавил „Коран чисел“.

Вот почему все те, чье самолюбие не идет дальше получения сапог в награду за хорошее поведение и благонамеренный образ мысли, шарахнулись прочь и испуганно смотрят на меня».

А в письме к своему харьковскому знакомому В. Ермилову Хлебников с горечью сообщает, что, если люди не захотят научиться искусству предвидеть будущее, он будет обучать ему лошадей.

Вскоре после этого доклада Хлебников уволился с должности лектора. Опубликовать «Законы времени» в Баку практически не было никакой возможности. Ни Городецкий, ни Крученых такой материал не взяли бы, тем более не взяли бы его в университетском издательстве, где печатался Вячеслав Иванов.

Самым интересным из всех новых бакинских изданий был журнал «Военмор», где появилась статья Хлебникова «В мире цифр». Своими лучшими качествами журнал был обязан главному редактору Андрею Журбенко. Моряки, знакомые Хлебникова, А. Лоскутов, Н. Солнышкин публиковали там свои стихи; М. Доброковский – свои рисунки. Рядом публиковались стихи У. Уитмена, строки Ф. Ницше. Главный редактор писал о текущих событиях. В преддверии Съезда народов Востока Журбенко опубликовал передовицу «Освобождение Ближнего Востока», а эпиграфом взял строки Уитмена, под которыми мог бы подписаться и Хлебников.

 

Что это за топот, о страны, идет между вами,

проносится в пучине морской?

Все народы беседу ведут —

не создается ли у шара земного единое сердце?

Человечество стало единое тело,

сплотилось в единый народ.

Тираны дрожат; их короны, как призраки, тают.

 

Тогда, в первые революционные годы, Хлебникову, и не только ему одному, казалось, что такое братство людей – дело недалекого будущего и скоро Правительство земного шара будет управлять всем человечеством, а войны уйдут в прошлое. Хлебников даже присмотрел место, где можно было бы устроить резиденцию Правительства. Ему понравились рассказы Бориса Самородова про остров Ашур-Аде в Каспийском море. Там даже в декабре цвели дикие нарциссы и кактусы – замечательное место для Председателей земного шара. Останавливало только то, что там нет радио. Самородов часто рассказывал Хлебникову про эти острова на Каспии, про Персию, где он недавно побывал. Хлебников с интересом слушал эти рассказы и сам мог говорить о Персии часами. Но пока никакой возможности попасть туда не предвиделось.

Несмотря на то что в Баку у Хлебникова было много друзей и знакомых, опубликовать найденные «законы времени» он не мог. Более того, никто серьезно к ним не относился и не хотел про это слушать. Единственным человеком, который относился к хлебниковским идеям серьезно и внимательно, был Вячеслав Иванов, но и он ничего не мог сделать для поэта. Хлебников часто заходил к Иванову и рассказывал о своих открытиях. Иванов даже защищал Хлебникова от нападок своих учеников, не желавших слушать математические вычисления поэта. Он объяснял, что в воззрениях Хлебникова об угадывании грядущих событий ничего невероятного нет. «„И Ангел вострубит, что времени больше не будет“, – может, вы, Велимир, этим ангелом и будете», – сказал он Хлебникову.

Иванов и дальше поддерживал Хлебникова. «Детерминизм полный совершенно вяжется с моим мировоззрением, – объяснял он М. Альтману, – я полагаю, что мы, будучи существами вообще свободными, здесь, в жизни, именно несвободны. Мы были до рождения вольны в своем выборе, но выбрали – пропало: назвался груздем – полезай в кузов. Так что с этой стороны опыты Хлебникова мне не враждебны, что же касается „закона достаточного основания“, то мы всегда эмпирически ограничиваемся конечным числом причин, хотя для каждого явления причин бесконечно много. Но Велимир не причины хочет отыскать, а только временную связь аналогичных событий, а аналогичность есть та единая, назовем ее красная, нить, которая в многоразличных явлениях среди всех множеств других нитей явно выделяется».

Впрочем, Альтмана, как сторонника «здравого смысла», такие объяснения учителя все равно не удовлетворяли. Альтман видел перед собой безумца, страдавшего навязчивыми идеями. И все же позже, когда до Альтмана дошла весть о смерти Хлебникова, он запишет в своем дневнике: «Косматый, лохматый, немытый, с длинными нечесаными волосами, со спутанной бородой, высокого роста – он показался мне необычайным. Было что-то в нем детски-трогательное, средь всех кругом себя выпячивающих он один был воплощением начала полного забвенья себя. Каратаев Платон был в сравнении с ним человеком с претензиями».

Все попытки друзей приучить Хлебникова к нормальной, с их точки зрения, жизни были напрасны; с потрясающим упорством он шел ему одному ведомым путем. Однажды Хлебников отправился в татарскую лавочку, чтобы обменять на табак единственную оставшуюся у него пригодную вещь – мешок из плотной ткани. Он вертел перед татарином мешок и говорил: «Мешок крепкий... хороший мешок...» Татарин брезгливо потрогал мешок и возвратил владельцу со словами: «На шыто такой мэшок? Пилахой мэшок... совсем пилахой...» И Хлебников тут же согласился: «Да? Плохой? Пожалуй, он действительно неважный».

Ольга Самородова вспоминает, что осенью 1921 года, с приближением холодов, она стала допытываться у Хлебникова, что он собирается делать. «Буду пробираться в Горскую республику, – ответил поэт, – там, говорят, дают всем даром обувь, одежду». – «Да где же вы видели такие республики, где людям что-нибудь даром дают? Нет их, таких республик, забудьте об этом!» – воскликнула Ольга. Хлебников покорно согласился: «Да? Вы думаете, нет таких?»

Но если поездка в Горскую республику была из области фантастики, то Персия была вполне реальна. Об этой удивительной стране Хлебникову рассказывали Буданцев в Астрахани, Ермилов в Харькове. Здесь, в Баку, о Персии рассказывали побывавшие в этой стране Городецкий, Б. Самородов и многие другие. Сам Хлебников еще раньше провозгласил: «В струны великих, поверьте, ныне играет Восток». Берега Каспия давно уже были «населены» героями его произведений. Теперь Хлебникова больше всего привлекает образ реформатора ислама Мирзы Баба и его последовательницы, поэтессы Гурриэт эль Айн, убитой по приказу шаха в 1852 году. В них он видит близких себе по духу людей, к ним обращены его помыслы и замыслы. Под впечатлением Съезда народов Востока Хлебников восклицает:

 

Видите, персы, вот я иду

По Синвату к вам.

Мост ветров подо мной.

Я Гушедар-мах,

Я Гушедар-мах, пророк

Века сего и несу в руке

Фрашокёрети (мир будущего).

Ныне, если целуются девушка и юноша, —

Это Матия и Матиян, первые вставшие

Из каменных гробов прошлого.

Я Вогу Мано – благая мысль.

Я Аша Вбгиста – лучшая справедливость.

Я Кшатра Вайрия – обетованное царство.

Клянемся волосами Гурриэт эль Айн,

Клянемся золотыми устами Заратустры —

Персия будет советской страной.

Так говорит пророк!

 

(«Видите, персы, вот я иду...»)

Это были не пустые слова. В Персии в это время происходили бурные события. В 1920 году в провинции Гилян возникла Гилянская республика, сбросившая иго англичан. Во главе ее стал Мирза Кучук-хан, которого поддерживала советская власть в Баку. М. Альтман записывает в своем дневнике: «В Персии сейчас Кучук-хан, он дружит с коммунистами, коммунисты – с ним, но эта дружба вражды опасней. Друг с другом заигрывают, но игра эта – с огнем, и каждую минуту можно обжечься. Может, уже кто-нибудь собирает хворост, и скоро затрещит он сухим огоньком. Он отдаленно напоминает Махно».

Альтман оказался прав: уже через месяц Кучук-хан действительно ссорится с коммунистами, ведет переговоры с шахскими войсками и уходит из Решта (столицы Гилянской республики), а к власти в Гиляне приходит Национальный комитет во главе с Эхсаноллой-ханом. В течение 1920–1921 годов революционная армия Гиляна то одерживает победы, то терпит поражения; большевики за спиной Эхсаноллы вновь ведут переговоры с Кучук-ханом, Решт несколько раз переходит из рук в руки. И все же Гилянская республика, поддерживаемая Персидской красной армией (Персармией), представляет собой серьезную угрозу для Тегерана.

О трагической судьбе первого вождя Гилянской республики, Мирзы Кучук-хана, Хлебников вспоминает в 1922 году, незадолго до смерти:

«Я узнал, что Кучук-хан, разбитый наголову своим противником, бежал в горы, чтобы увидеть снежную смерть, и там, вместе с остатками войск, замерз во время снеговой бури на вершинах Ирана.

Воины пошли в горы и у замороженного трупа отрубили жречески прекрасную голову и, воткнув на копье, понесли в долины и получили от шаха обещанные 10 000 туманов награды.

Когда судьбы выходят из береговых размеров, как часто заключительный знак ставят силы природы!

Он, спаливший дворец, чтобы поджечь своего противника во сне, хотевший для него смерти в огне, огненной казни, сам погибает от крайнего отсутствия огня, от дыхания снежной бури».

Сформированная в Баку Персармия в начале 1921 года идет на помощь Гилянской республике. С нею отправляются не только военные, но и художники, лекторы, другие гражданские лица, прикомандированные к Персармии. Вместе с нею отправляется в Персию друг Хлебникова художник Мечислав Доброковский. Для Хлебникова поездка в Персию тоже становится вполне реальной. Его планы идут еще дальше: он собирается через Персию попасть в Индию. (До Индии он, впрочем, так и не добрался.) И вот 13 апреля 1921 года на пароходе «Курск» из Баку Хлебников отправляется в Энзели в качестве лектора Персидской красной армии. На следующий день он на месте.

«Энзели, – пишет Хлебников родным, – встретило меня чудным полднем Италии. Серебряные видения гор голубым призраком стояли выше облаков, вознося свои снежные венцы.

Черные морские вороны с горбатыми шеями черной цепью подымались с моря. Здесь смешались речная и морская струя и вода зелено-желтого цвета.

Закусив дикой кабаниной, сабзой и рисом, мы бросились осматривать узкие японские улицы Энзели, бани в зеленых изразцах, мечети, круглые башни прежних столетий в зеленом мху и золотые сморщенные яблоки в голубой листве.

Осень золотыми каплями выступила на коже этих золотых солнышек Персии, для которых зеленое дерево служит небом.

Это многоокое золотыми солнцами небо садов подымается над каменной стеной каждого сада, а рядом бродят чадры с черными глубокими глазами.

Я бросился к морю слушать его священный говор, я пел, смущая персов, и после 11/2 часа боролся и барахтался с водяными братьями, пока звон зубов не напомнил, что пора одеваться и надеть оболочку человека – эту темницу, где человек заперт от солнца и ветра и моря».

Обязанностей у Хлебникова практически никаких нет. Отряду необходимо было добраться до Решта, чтобы оттуда вместе с войском Эхсаноллы выступить на Тегеран. Пока же Хлебников совершенно счастлив в Энзели. Он с увлечением рассказывает в письме к родным, как он стрелял из ружья в судаков, пугал по вечерам стаи белых цапель. Ему даже порезал руки большой судак, которого он хотел удержать. Эту привольную жизнь Хлебников описывает и в стихах.

 

Как по речке по Ирану,

По его зеленым струям,

По его глубоким сваям,

Сладкой около воды,

Вышло двое чудаков

На охоту судаков.

Они целят рыбе в лоб,

Стой, голубушка, стоп!

Они ходят, приговаривают.

Верю, память не соврет,

Уху варят и поваривают.

«Эх, не жизнь, а жестянка!»

Ходит в небе самолет

Братвой облаку удалой.

Что же скатерть-самобранка,

Самолетова жена?

Иль случайно запоздала,

Иль в острог погружена?

Верю сказкам наперед:

Прежде сказки – станут былью,

Но когда дойдет черед,

Мое мясо станет пылью.

И когда знамена оптом

Пронесет толпа, ликуя,

Я проснуся, в землю втоптан,

Пыльным черепом тоскуя.

Или все мои права

Брошу будущему в печку?

Эй, черней, лугов трава!

Каменей навеки, речка!

 

(«Иранская песня»)

Вторым «чудаком» был М. Доброковский, с которым Хлебников встретился в Энзели и с которым вместе они отправляются в Решт. Хлебников чувствовал себя счастливым не только оттого, что наконец-то был сыт и не замерзал, но и по другой причине. В России его так называемые чудачества вызывали в лучшем случае жалость, а чаще – презрение и насмешку. Здесь же странствующий нищий монах был уважаемым человеком, дервишем. Таким русским дервишем становится для персов Хлебников. Его стали называть Гуль-мулла. Сам Хлебников переводит это имя как Священник цветов. «Нету почетнее в Персии – быть Гульмуллой», – с гордостью говорит он. Гуль-мулла – желанный гость в любом доме, с него не берут денег. «Лодка есть, товарищ Гуль-мулла! Садись, повезем! Денег нет? Ничего. Так повезем, садись!» – наперебой говорили киржимы (перевозчики), когда Хлебникову надо было из порта Энзели попасть в Казьян (район, расположенный на берегу). Хлебникову кажется, что не только люди, но и вся природа здесь признала в нем своего.

 

«Наш», – запели священники гор,

«Наш», – сказали цветы —

Золотые чернила,

На скатерть зеленую

Неловкой весною пролитые.

«Наш», – запели дубровы и рощи —

Золотой набат, весны колокол!

Сотнями глаз —

Зорких солнышек —

В небе дерева

Ветвей благовест.

«Наш» – говорили ночей облака,

«Наш» – прохрипели вороны моря,

Оком зеленые, клювом железные,

Неводом строгим и частым,

К утренней тоне

Спеша на восток.

 

(«Тиран без Тэ»)

Хлебников совершенно серьезно собирается остаться в Персии. Более того, он зовет к себе всю семью – и маму, и папу, и Катю, и в особенности Веру. С ней вместе он собирается рвать лотосы, когда они зацветут в июле. Он с восторгом описывает город: «Энзели состоит из множества черепичных домиков, покрытых коврами зеленого моха, миловидными красными цветочками. Золотые нарынчи и портахалары унизывают ветки деревьев. Дервиши с узловатыми посохами, похожими на клубящихся змей, суровыми лицами пророков – своим пением оглашают улицы».

Однажды местный дервиш пригласил Хлебникова к себе. На ковре, постеленном на полу сакли, они просидели друг против друга всю ночь. Дервиш читал Коран, а Хлебников слушал и кивал в знак внимания. Утром дервиш подарил Хлебникову посох, шапку и цветные шерстяные носки – джурапки. Но все вещи у Хлебникова украли, как это с ним нередко случалось и раньше.

Из Энзели Персармия двигается в столицу Гилянской республики Решт, с тем чтобы потом идти на Тегеран. Командовал Волжско-Каспийской флотилией Федор Раскольников. Революционная армия, собравшаяся в Реште, была многонациональной. Там были русские, азербайджанцы, персы, курды, армяне, грузины, горцы Дагестана и Северного Кавказа. В Реште на русском языке выходила газета Персармии «Красный Иран», а к ней раз в неделю приложение – «Литературный листок». Сотрудником этой газеты стал Хлебников. Член редколлегии Алексей Костерин вспоминал:

«Поздним утром, когда солнце уже изрядно прогрело лабиринт узких улиц, переулков и тупиков, я шел к себе в редакцию газеты „Красный Иран“ – орган Персидской красной армии. На площадке-пятачке, где узелком перехлестнулись пять червеобразных улочек, заметил я очень странного человека: высокий, плечистый, с обнаженной головой. Спутанные, нечесаные волосы ниспадали почти до плеч. На нем длиннополый сюртук, а из-под сюртука выглядывали длинные ноги в узких штанах из рыжей персидской домоткани. Человек что-то рассматривал на булыжной мостовой. На ней, кроме яркой зеленой травы, пробивающейся меж булыжников, я ничего не заметил.

Всех русских в правительстве Эхсаноллы и в Реввоенсовете армии я знал. А этот странный человек с массивной головой и по-монашески длинными волосами, с лицом, чемто напоминающим мудрую морду верблюда, мне незнаком. Что же он ищет в былинках трав или среди гладких булыжников? <...>

На другой день в редакцию неожиданно вошел тот странный человек, которого я увидел в узле рештских улиц. Высокий и сутуловатый, он молча, неторопливо прошагал босыми ногами по ковру, положил на стол несколько листиков бумаги и сказал:

– Вот... стихи...

Повернулся и так же неторопливо вышел.

Мы оба – редактор и секретарь – удивленно переглянувшись, тотчас же взяли листки. Под стихами была краткая и не менее странная, чем сам посетитель, подпись – „Хлебни“. И даже без точки».[4]

Костерин к тому времени хорошо знал фамилию Хлебникова и настоял на том, чтобы стихи были опубликованы. Более того, Хлебникову стали выплачивать гонорар. Правда, далеко не всем сотрудникам редакции нравилось то, что делал Хлебников. Как пишет Костерин: «Командующий Николай Гикало был более резок и категоричен. Его поддерживал рационалистически настроенный начальник политотдела Александр Носов. Они требовали быть более экономными в использовании места в нашей маленькой газете». Тем не менее стихи Хлебникова стали регулярно появляться в газете. «Я сотрудник русского еженедельника на пустынном берегу Персии», – сообщает он родным.

Здесь, в Персии, Хлебников испытывает небывалый творческий подъем. Стихотворения складываются одно за другим, а ведь еще недавно он жаловался: «В чернильнице у писателя сухо и муха не захлебнется от восторга, пустившись вплавь по этой чернильнице... вместо сердца у меня какая-то щепка или копченая селедка, не знаю. Песни молчат». Теперь совсем не то. «Навруз Труда», «Кавэ-кузнец», «Иранская песня», «Курильщик ширы», «Дуб в Персии», «Ночь в Персии» – вот только несколько названий из большого персидского цикла.

Стихотворение «Кавэ-кузнец» было опубликовано в «Литературном листке». Непосредственным поводом к написанию явился плакат Доброковского. И стихотворение, и плакат связаны с иранской легендой о кузнеце, который поднял восстание против завоевателя Зуххака. Кавэ сделал знамя из своего кожаного рабочего фартука. Теперь Кавэ-кузнец становится символом национально-освободительной борьбы персов.

Хлебников создает грандиозный образ созидательного труда:

 

Был сумрак сер и заспан.

Меха дышали наспех,

Над грудой серой пепла

Храпели горлом хрипло.

Как бабки повивальные

Над плачущим младенцем,

Стояли кузнецы у тела полуголого,

Краснея полотенцем.

В гнездо их наковальни,

Багровое жилище,

Клещи носили пищу —

Расплавленное олово...

 

Тогда же Хлебников начинает писать поэму «Труба Гульмуллы», посвященную его персидским впечатлениям. Хлебников всю жизнь искал встречи со своим героем. Осуществление хлебниковского идеала человека – это суровые северные охотники Уса-Гали и житель Павдинского завода на Урале Попов из ранних рассказов. Это Сын Выдры, действующий на протяжении всей истории человечества; это Поэт из одноименной поэмы и многие другие. Однако до 1921 года этот образ почти совсем не автобиографичен. И вот, наконец, Гуль-мулла, священник цветов, русский дервиш. Хлебников нашел своего героя и на практике осуществил этот идеал.

Дальнейшей разработкой образа положительного героя явится сверхповесть «Зангези». Зангези – пророк, мудрец, проповедник. Образ тоже во многом автобиографичный. Над сверхповестью Хлебников будет работать в 1922 году, подготовит ее к печати, но уже не увидит эту книгу. То, что некоторые стихотворения персидского цикла сразу удается опубликовать, – небывалый случай для Хлебникова. Такого не было ни в Москве, ни в Петербурге.

1 июня в гарнизонном клубе Решта Хлебников, который все еще числится лектором, читает доклад «Чет и нечет во времени – Правда о времени – Судьба в мышеловке – Измерение бога». Клуб был новый, только что отстроенный, его украшали фрески политотдельского художника Давиденко. Фрески изображали шествие народов к мировой революции. Впереди шел перс, рядом с ним индус в чалме и грузин в папахе. Эти фрески вдохновляли Хлебникова, и он с большим подъемом прочел доклад. Аудитория была своеобразная, это Хлебников прекрасно понимал. «Общество – искатели приключений, авантюристы шаек Америго Веспучи и Фердинанда Кортеца» – так он отзывается о своих товарищах-красноармейцах.

Чаще же всего Хлебников и Доброковский, как вспоминает Костерин, сидели или возлежали в какой-нибудь чайхане, курили терьяк и пили крепкий чай... Доброковский рисовал портреты всем желающим, не торгуясь и даже не спрашивая платы. Заказчики сами клали около «русских дервишей» серебро. Доброковский с презрительным равнодушием так же легко выбрасывал это серебро на терьяк или водку. Он обладал прекрасной памятью и очень быстро научился говорить по-персидски. Во время болтовни Доброковского с персами Хлебников, углубившись в себя и беззвучно шевеля губами, обычно молчал... Такое поведение создало и Хлебникову, и Доброковскому славу «русских дервишей», священных людей. Накурившись терьяку, оба так и оставались ночевать в чайхане... «Несмотря на странность этих штатных агитаторов, Реввоенсовет армии справедливо считал их совершенно необходимыми работниками. В религиозных и бытовых условиях того времени, при настороженном внимании к русским революционерам, несущим на своих знаменах совершенно необычайные лозунги, „русские дервиши“ каким-то трудно объяснимым образом усиливали наши политические позиции», – пишет Костерин.

Тем временем правительство Ирана не дремало. В Тегеране был сформирован новый кабинет, который направил все силы на борьбу с Гилянской республикой. Вожди же республики военную дисциплину не соблюдали. Эхсаноллахан, на помощь которому шла Персармия и который в соответствии с достигнутыми соглашениями должен был находиться в Лахиджане, самовольно двинул свои войска на Тегеран и занял деревню Шахсевар на берегу моря. Ревком постановил отозвать Эхсаноллу в Решт, но тот не подчинился. Вслед за отрядами Эхсаноллы двигалась и Персармия с Хлебниковым и Доброковским. Курдские части и пехота (режиманцы) шли по тропам меж рисовых полей и садов, а части Персармии и штаб прибыли в Шахсевар морем в начале июля. В составе штаба были и «русские дервиши». Хлебников и Доброковский поселились в доме, где помещалась охрана штаба. «Живется здесь очень скучно, дела никакого», – пишет Хлебников родителям. Свои совещания штабные работники часто проводили на берегу моря.

В Шахсеваре, как и в Реште, «русские дервиши» – длинноволосые, босые, в живописных лохмотьях, тотчас же привлекли к себе внимание крестьян. «Доброковский и Хлебников, – вспоминает Костерин, – обосновались в чайхане, где их бесплатно кормили, поили крепким чаем и давали курить терьяк. Около них всегда толпился народ. Доброковский рисовал портреты, карикатуры на Реза-хана, на англичан и на языке фарси разъяснял слушателям программу Эхсаноллы.

Хлебников или сидел тут же, присматриваясь к посетителям и прислушиваясь к разговорам Доброковского, или же бродил по ближайшим окрестностям».

Неожиданно «дело» для Хлебникова нашлось. Поэт, прибывший в Иран в качестве лектора революционной армии, поступает на службу к Талышскому хану в качестве воспитателя его детей. В этой должности он проработал около месяца. Жизнь в ханском дворце произвела на Хлебникова сильное впечатление. Особенно ему запомнилась комната, где в полу был вмонтирован аквариум с золотыми рыбками; потолок над аквариумом состоял из большого зеркала, отражавшего его целиком. Хан лежал на подушках, смотрел в потолок и любовался отражавшимися золотыми рыбками. В поэме «Труба Гуль-муллы» Хлебников так описывает этого хана-мечтателя:

 

Хан в чистом белье

Нюхал алый цветок, сладко втягивал в ноздри запах цветка,

Жадно глазами даль созерцая.

«Русски не знай – плёхо!

Шалтай-балтай не надо, зачем? Плёхо!

Учитель давай

(50 лет) – столько пальцев и столько – Азия русская.

Россия первая, учитель – харяшо.

Толстой большой человек, да, да, русский дервиш!

А! Зардешт, а! Харяшо!»

И сагиб, пьянея, алый нюхал цветок...

 

Вспоминает Хлебников и «ханночку», к которой был приставлен учителем:

 

Ханночка как бабочка опустилась,

Присела на циновку и водит указкой по учебнику.

Огромные слезы катятся из скорбных больших глаз.

Это горе.

Слабая, скорбная улыбка кривит губы.

Первое детское горе.

Она спрятала книжку, чтобы пропустить урок,

Но ее большие люди отыскали и принесли...

 

Русский учитель, русский дервиш и поэт пришелся по душе хану, да и Хлебников не возражал против этой работы, но долго ему служить во дворце не пришлось. Саад-эд-Доуле, главком революционных войск, тоже двигавшихся на Тегеран, совершил измену. Утром 25 июля его сторонники разоружили охрану и захватили работников штаба, в том числе Доброковского и Хлебникова. Впрочем, «русские дервиши» под арестом фактически не были. Их под условной охраной держали в чайхане, где они беспрепятственно продолжали свою деятельность, – Доброковский так же рисовал карикатуры на ханов, а Хлебников сочинял стихи. Ели плов, курили терьяк.

Эхсанолла приостановил наступление на Тегеран. Два конных отряда кавказских партизан и курдов выбили Саадэд-Доуле из Шахсевара, полностью восстановив положение. «Мы вернули свое имущество, – пишет Костерин, – освободили арестованных. Но Хлебников накануне нашего наступления один ушел в Решт, и никто – ни ханы, ни офицеры Реза-хана – не посмели задержать „русского дервиша“. Его охраняло всенародное почтение и уважение. Босой, лохматый, в рваной рубахе и штанах с оторванной штаниной до колена, он спокойно шествовал по берегу моря от деревни к деревне. И крестьяне охотно оказывали ему гостеприимство».

Русскому дервишу не хотелось покидать эту землю. Его странствия продолжались. Спать приходилось на голой земле, под деревом. По дороге он встречал разных людей: и местных жителей, и дервишей, и бандитов, но со всеми находил общий язык.

 

«Ты наше дитю! Вот тебе ужин, ешь и садись!» —

Мне крикнул военный, с русской службы бежавший, —

Чай, вишни и рис.

Целых два дня я питался лесной ежевикой,

Ей одолжив желудок Председателя Земного Шара

(Мариенгоф и Есенин).

«Пуль» в эти дни не имел, шел пеший.

 

(«Ты наше дитю! Вот тебе ужин, ешь и садись!..»)

Хлебников учит персидский язык, вводит в свои стихи персидские слова: «пуль» – деньги, «портахалары» – апельсины.

Однажды утром, когда Хлебников проснулся, он увидел вокруг себя целую дюжину персидских воинов. Они стояли над спящим, курили и размышляли, кто перед ними. Из имущества у Хлебникова была винтовка и рукописи. Винтовку персы у него отобрали и повели куда-то. Его привели в селение, накормили, дали табак и отпустили, даже вернув при этом ружье. «Ломоть сыра давал мне кардаш, жалко смотря на меня», – заключает Хлебников. Ему очень хотелось остаться, но все же он решил догонять своих. Как объяснял Хлебников позже, он решил уехать, потому что Персия давила его древностью своей многовековой культуры. Он ощущал ее как колыбель человечества, и тяжесть ее зрелости чувствовалась ему во всем, даже в красных цветах граната. Ему необходимо было передохнуть от ощущения этой тяжести, надо было набраться сил. Поэтому Хлебников отложил свой первоначальный план пробираться в Индию и вернулся в Россию.

«На одном переходе, – вспоминает Костерин, – я с командиром Марком Смирновым опередил отряд. На пустынной отмели, по пояс в море, мы увидели голого человека. Он стоял неподвижно и смотрел в опаловую даль моря. Легкий ветерок трепал длинные волосы. Смирнов придержал коня и с усмешкой сказал:

– А ведь это наш поэт. Смотри-ка, идет, как по лугам своей деревни. И никто его не тронет, и везде кормят... <...>

– Товарищ Хлебников, – сказал я с вежливым холодком, – о вас очень беспокоятся Доброковский и Абих. Вы ушли и ничего им не сказали. Так друзья не делают. Подождите здесь – часа через два отряд подойдет сюда. И советую от отряда не отставать и вперед не забегать.

Хлебников, избегая смотреть мне в глаза, сел на песок, показав затылок со спутанными волосами и худую спину. Мы молча отъехали от него...»

Наконец отряд, потерявший Хлебникова из виду, достиг Рудессера, откуда решено было морем пробираться в Энзели, а оттуда в Баку. Отряд уже погрузился на киржимы (плоскодонные лодки), когда вдали замаячила высокая фигура Хлебникова. В результате в тот день лодки не отплыли. На следующий день отступавшие решили переправляться не на киржимах, а захватить какое-нибудь судно. Им это удалось, и пароход «Опыт» принял на борт весь отряд вместе с Хлебниковым. Из Рудессера они переправились в Энзели и на следующий день были в Баку. Так закончился Гилянский поход, так закончилась для Хлебникова его поездка в Персию.

В конце жизни Хлебников составил список: «Что я изучил». Начинается он так: «Звери. Азбука. Числа». Замыкают список «Ночи в Персии» и «Ночи в Астрахани». Одно из лучших стихотворений Хлебникова персидского цикла так и называется: «Ночь в Персии».

 

Морской берег.

Небо. Звезды. Я спокоен. Я лежу.

А подушка – не камень, не перья:

Дырявый сапог моряка.

В них Самородов в красные дни

На море поднял восстанье

И белых суда увел в Красноводск,

В красные воды.

Темнеет. Темно.

«Товарищ, иди, помогай!» —

Иранец зовет, черный, чугунный,

Подымая хворост с земли.

Я ремень затянул

И помог взвалить.

«Саул!» («Спасибо» по-русски.)

Исчез в темноте.

Я же шептал в темноте

Имя Мехди.

Мехди?

Жук, летевший прямо с черного

Шумного моря,

Держа путь на меня,

Сделал два круга над головой

И, крылья сложив, опустился на волосы.

Тихо молчал и после

Вдруг заскрипел,

Внятно сказал знакомое слово

На языке, понятном обоим.

Он твердо и ласково сказал свое слово.

Довольно! Мы поняли друг друга!

Темный договор ночи

Подписан скрипом жука.

Крылья подняв, как паруса,

Жук улетел.

Море стерло и скрип и поцелуй на песке.

Это было!

Это верно до точки!

 

В другом стихотворении он так говорит про ночи в Персии:

 

Ночи запах – эти звезды

В ноздри буйные вдыхая,

Где вода легла на гвозди,

Говор пеной колыхая,

Ты пройдешь в чалме зеленой

Из засохнувшего сена —

Мой учитель опаленный,

Черный, как костра полено.

А другой придет навстречу,

Он устал, как весь Восток,

И в руке его замечу

Красный сорванный цветок.

 

(«Ночи запах – эти звезды...»)

В Баку Хлебников возвращается к привычной жизни. Снова те же знакомые, снова голод и бесприютность. Повсюду разруха. М. Альтман описывает впечатление от Баку этого времени: «Душно жить при Советской власти. Отвешивают воду и хлеб, отмеряют воздух – и недовешивают, и недомеривают. Всеобщее равнение в нищете и, хуже этого, вопиющее неравенство. Скучно и скудно».

Несмотря на то что Хлебников неприхотлив в быту, в это время ему крайне трудно живется. Ночевки в Персии на голой земле не прошли даром. Теперь и до конца жизни его мучает лихорадка. Лихорадка меньше чем через год сведет его в могилу. От голода Хлебников ослаб до того, что едва мог перейти улицу, и ходил, как он сам признавался, шатаясь, бледный как мертвец. У родственников тоже далеко не все в порядке. В Астрахани жизнь не менее тяжелая, чем в Баку, кроме того, давно нет вестей с фронта от Шуры. Виктор наводит справки. Возможно, Шура попал в плен при осаде Варшавы. Родители, со своей стороны, тоже пытаются что-то выяснить о судьбе младшего сына, но тщетно. В Баку Хлебникова застало еще одно горестное известие: умер Коля Рябчевский, двоюродный брат Хлебникова. Ему было всего двадцать четыре года.

Хлебников решает покинуть Баку. В столицу он пока возвращаться не хочет, к родителям в Астрахань – тоже. Несмотря на плохое самочувствие, «голод пространства» попрежнему одолевает поэта. Он уже был в Азербайджане, в Дагестане, но на Кавказе еще столько интересных, неосвоенных мест! Хлебников мог поехать и туда, где у него не было ни одного знакомого, а тут даже представился случай поехать к друзьям. Дело в том, что, вернувшись в Баку, Хлебников не застал там семью Самородовых. Куда они уехали, никто не мог ему сказать. И вот однажды на улице он встретил Бориса Самородова. Они обрадовались друг другу. Хлебников выглядел после поездки в Персию отдохнувшим, даже помолодевшим, был в хорошем настроении. Друзья пили чай, и Хлебников рассказывал о своих приключениях в Персии. От Бориса Хлебников узнал, что сестры Ольга и Юлия перебрались на дачу в Железноводск. Туда же вскоре уехал и Борис.

Хлебников решает тоже ехать в Железноводск. Собрался он быстро – вещей, как всегда, не было, был только ящик с рукописями. Через несколько дней он предстал перед семейством Самородовых в старом, длиннополом сюртуке, воротник которого был поднят и закрывал шею, так как под сюртуком не было рубашки. На босых ногах – деревянные сандалии с ремешками. (Хлебников пишет, что из-за своей деревянной обуви он ходил по улицам, гремя и стуча, как острожник.) В руках поэт держал ящик, в котором обычно по железным дорогам перевозят кур. Ящик был плотно набит рукописями. Устроиться жить он собирался в заброшенном, полуразрушенном санатории. Более практичная Ольга поняла, что это невозможно, и забрала Хлебникова к Самородовым на дачу. Ей удалось уговорить старушку-хозяйку пустить еще одного жильца в свободную комнату.

Ольга долго хлопотала, обустраивая эту комнату. Она постелила постель, повесила полотенце, разложила на письменном столе ручки, перья и чернила. Получилось, с ее точки зрения, очень уютно. Ольга надеялась, что Хлебников оценит ее старания, но никакой реакции не последовало. Хлебников попросту ничего не заметил, кроме письменного стола. Он так отвык от бытовых удобств, что просто не мог поверить в такую роскошь – иметь свой письменный стол для работы.

Он перестал замечать всё кругом и сосредоточился на своих рукописях. Надо было заканчивать «Доски судьбы» и готовить к публикации написанные за последнее время стихи и поэмы. Когда все это будет готово, Хлебников собирался поехать в Москву устраивать дела с напечатанием своих вещей. Пока что он мирно жил рядом с Самородовыми. Сестры как могли заботились о поэте, подкармливали его. Хлебников не смущался, когда ему приносили горячую лепешку или бобовую похлебку. Брал он эти «подаяния» спокойно, непринужденно и равнодушно. Так же принимал вообще все заботы о разных насущных мелочах. Он никогда не жаловался, не ворчал на тяжелые условия жизни, не высказывал желания их изменить. Можно было подумать, что он вообще их не замечает. В этом не было ни смирения, ни, наоборот, бравирования – Хлебников действительно равнодушно относился к житейским проблемам.

Но если Самородовы вполне понимали поэта, то старушка-хозяйка никак не могла простить такого равнодушия. Она считала, что Хлебников ей кровно обязан за комнату, и пыталась добиться от него благодарности. Она заставляла Хлебникова таскать вязанки хвороста из леса, и он таскал их, сгибаясь под тяжестью. Хозяйка ворчала: «И не стыдно. Добро бы был доктором или инженером, а то бо-знать что, – так, блаженный какой-то». Хлебников в ответ спокойно подтвердил: «Да, меня еще в гимназии называли блаженным».

Жизнь в Железноводске была трудной, полуголодной. Один раз Хлебников пришел из леса и принес домой лесные груши. «Оказывается, ими можно отлично питаться», – серьезно сказал он. Хозяйка зло засмеялась: «Куда уж лучше! Встал утром: есть у нас что поесть? – А как же, целый лес груш!» Но Хлебникову действительно больше и не надо было. Хозяйка ворчала и из-за того, что Хлебников изводит огромное количество бумаги для своих черновиков. Эти листочки белели всюду: на кустах, в траве, под деревьями. «И на что только человек время тратит!» – говорила она, но Хлебникова это не тревожило.

Он полюбил в лесу нарзанный источник. К этому источнику по утрам обитатели дачи ходили купаться, а вечером около него собирались коровы и козы, возвращавшиеся с пастбища. Хлебников долгие часы проводил в лесу, однажды он принес домой выпавших из гнезда бельчат. Бельчат пытались поить молоком из соски, но безуспешно. Хлебников очень расстроился, когда узнал, что бельчата погибли.

Наступила осень, и Самородовы собирались возвращаться в Баку. У Хлебникова не было никого и ничего, никаких источников существования, к тому же он был сильно болен. У него тряслись руки, когда он приносил из леса хворост для хозяйки. Как-то утром Ольга увидела, что Хлебников выходит из дома, шатаясь и держась за стену. «Что с вами? Вам нездоровится?» – спросила она. Тот прислонился к стене и испуганно и беспомощно забормотал: «Да, но я уйду, уйду, здесь есть больница...» Конечно, ни в какую больницу он не ушел, но к вечеру слег, у него поднялась температура, и неделю он пролежал не вставая. Самородовы стали уговаривать его поехать в санаторий в Пятигорске. Хлебников согласился и даже съездил туда якобы о чем-то хлопотать. Через некоторое время он пешком отправился в Пятигорск. Самородовы думали, что теперь не скоро встретятся с поэтом, однако ночью в окно постучали. Это был Хлебников. «Я пришел проститься с нарзаном», – просто сказал он. На следующий день он все-таки ушел окончательно.

Он отправился не прямо в Пятигорск, а поехал в Баку, оттуда же через несколько дней в Пятигорск. Эта обратная дорога для Хлебникова была ужасна. Он провел в пути целую неделю. Около Хасавюрта его ограбили и выбросили из вагона. Еле живой он добрался до Пятигорска. Ни о каком санатории, конечно, речи не было. Едва ли Хлебников о чем-то с кем-то договаривался. Прямо с поезда он пришел в местное отделение РОСТА – в рваной солдатской шинели, опорках на босу ногу, в белье, но без костюма. Сохранить удалось только сверток с рукописями.

Ему повезло – сотрудники РОСТА знали его фамилию. Сразу на столе оказался чайник с кипятком, молоко, арбузный мед. Хлебникова накормили и предложили ему занять должность ночного сторожа. Он ничуть не обиделся и согласился. «Ночным сторожем я поступил в шутку, – писал он домой, – после того как несколько раз приходил ночевать на столе в чужое, но гостеприимное учреждение». Сторожить там было особенно нечего, но эта должность давала право на паек.

В письме к отцу Хлебников расхваливает Пятигорск и свою работу: «Условия службы в ТерРОСТЕ (Терской РОСТЕ) прекрасны, настоящие товарищеские отношения; я только по ночам сижу в комнате, кроме того, печатаю стихи и статьи, получаю около 300 000 р., но могу больше (лень-матушка); этого мне хватает. Здесь можно быть сытым за 10 т. р. в день, а тем более за 20. Хлеб черн. 3 т., белый 4 т., виноград 5 т., обед 5 т.».

Хлебников пишет, что РОСТА выдала ему «превосходные американские ботинки, черные, прочные – фу-ты, ну-ты, как говорили раньше. Теперь сижу и любуюсь ими». На самом деле Хлебников сильно приукрасил условия жизни в Пятигорске. Они были совсем не такие замечательные. Действительно, ему выдали не только ботинки, но и гимнастерку с шапкой. Хуже обстояло дело с пищей. Паек чаще всего выдавался натурой: крупа, мясо, соль, овощи, хлеб. Коммунальной столовой в Пятигорске не было, а в частных – цены были почти недоступны. Двухнедельного жалованья хватало не более чем на два-три обеда. Поэтому Хлебникову приходилось питаться в основном чаем и хлебом. Иногда кто-нибудь из товарищей приглашал его к себе пообедать.

Поселился Хлебников там же, где находилась РОСТА, Центропечать, Госиздат и редакции двух газет – «Терек» и «Стенная РОСТА» – на улице Карла Маркса, 4, в маленькой комнате на втором этаже. В это время не только Хлебникову приходилось трудно. На Тереке начинался голод. Из-за сильной засухи всё выгорело, и запасов продовольствия оставалось только до зимы. Когда Хлебников появился в Пятигорске, там уже на улицах стали находить умерших от голода. Усиливался бандитизм. Одновременно с этим страшные вести приходили с голодающего Поволжья. Настроение жителей было близко к панике. В это время Хлебников, сам голодный и оборванный, пытается как-то помочь людям. Но что он мог сделать для голодающих? И все же он отводил беспризорных в питательные пункты, принял активное участие в «Неделе помощи голодающим Поволжья». В однодневной газете «Терек – Поволжью», выпущенной по этому случаю, Хлебников опубликовал стихотворение «Голод».

 

Вы! поставившие ваше брюхо на пару толстых свай,

Вышедшие, шатаясь, из столовой советской,

Знаете ли вы, что целый великий край,

Может быть, станет скоро мертвецкой?

Я знаю, кожа ушей ваших, как у буйволов мощных, туга,

И ее можно лишь палкой растрогать,

Но неужели от «Голодной недели» вы ударитесь рысаками в бега,

Если над целой страной повис смерти коготь?

Это будут трупы, трупы и трупики

Смотреть на звездное небо.

А вы пойдете и купите

На вечер кусище белого хлеба?!

Вы думаете, что голод – докучливая муха

И ее можно легко отогнать,

Но знайте – на Волге засуха:

Единственный повод, чтобы не взять, а – дать!

Несите большие караваи

На сборы «Голодной недели»,

Ломоть еды отдавая,

Спасайте тех, кто поседели!

Волга всегда была нашей кормилицей,

Теперь она в полугробу.

Что бедствие грозно и может усилиться —

Кричите, <трубите>, к устам взяв трубу!

 

Характерно, что Хлебников призывает помогать не Тереку, где тяжело, а Поволжью, где еще хуже. Эта газета расклеивалась по всей Терской губернии. Было опубликовано только это стихотворение, но Хлебников пишет еще множество стихотворений на эту тему, в которых рисует апокалипсические картины голода. Даже в это время Хлебников не перестает мечтать о грядущем «Ладомире» и о том, что когда-нибудь, а может быть, очень скоро человечество будет жить в соответствии с открытыми им, Хлебниковым, «законами времени».

Хлебников в Пятигорске часто бывает на радиостанции при Доме печати. Тогда же он написал статью «Радио будущего», где очень проницательно сказал о роли радио.

«Задача приобщения к единой душе человечества, к единой ежесуточной духовной волне, проносящейся над страной каждый день, волне, орошающей страну дождем научных и художественных новостей, – эта задача решена Радио... <... >

Землетрясение, пожар, крушение в течение суток будут печатаны на книгах Радио... Вся страна будет покрыта станами Радио...»

Здесь Хлебников выступает не как фантаст, не как утопист, а как прозорливый ученый. Фантастичность и утопичность его проектов сказалась только в том, что он думал, будто радио объединит человечество для добрых дел, для мирного строительства, «скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество».

Об этом, о своих вычислениях и о многом другом Хлебников рассказывал на лекциях в Народном Пятигорском университете, где находил благодарных слушателей. Одним из таких слушателей был Дмитрий Козлов, заведующий ТерРОСТА. Он несколько лет прожил в Америке и оказался интересным собеседником для Хлебникова. «Заведующий Ростой Дм. Серг. Козлов – американец по нескольким годам, проведенным в Америке, и прекрасно относится ко мне. Я с ним сильно подружился и просто полюбил его», – сообщает Хлебников родным.

К тому времени Хлебников уже давно знал и любил Уитмена, теперь Козлов читает ему Уитмена по-английски. «Уитмен был космическим психоприемником!» – сказал Хлебников, а затем развил свою мысль: этот поэт – медиум эпохи, он, как радиоприемник, принимает и отображает идеи, чувства, волевые волны человечества.

С Козловым они часто сидели в кабинете заведующего ТерРОСТА. Через окно виден был Эльбрус. Хлебников и Козлов пили чай с арбузным медом, смотрели на Эльбрус и разговаривали. Хлебников, разумеется, поражал своего собеседника энциклопедичностью знаний, неожиданностью выводов, остротой формулировок. Он говорил на самые разные темы. У него была своя теория «жизнеустойчивости» организма, сводившаяся к тому, что «волевым центром организма является солнечное сплетение, управляющее всей лимфатической и нервной системой». (Через пять лет медициной действительно была доказана огромная роль поджелудочной железы.)

В другой раз речь зашла об идеализме и материализме. Хлебников сказал, что он – безусловный материалист, поскольку признает единое начало всего существующего: материя распадается на электроны, радиоэнергию, психоэнергию, последняя материализуется, и «кольцо замыкается»: «Змея кусает свой хвост». И, как всегда, Хлебников размышлял о судьбах поэта и поэзии. Этому способствовали внешние обстоятельства: рядом находилось место гибели Лермонтова.

 

На родине красивой смерти – Машуке,

Где дула войскового дым

Обвил холстом пророческие очи,

Большие и прекрасные глаза,

И белый лоб широкой кости, —

Певца прекрасные глаза,

Чело прекрасной кости

К себе на небо взяло небо,

И умер навсегда

Железный стих, облитый горечью и злостью.

 

(«На родине красивой смерти – Машуке...»)

В судьбе Лермонтова Хлебников находит много общего со своей собственной судьбой. Подобно Лермонтову и его пророку, Хлебников – также непонятый и непризнанный, гонимый людьми. «Русские десять лет меня побивали каменьями», – с горечью констатирует Хлебников в стихах, явно вспоминая строки Лермонтова: «Провозглашать я стал любви / И правды чистые ученья: / В меня все ближние мои / Бросали бешено каменья».

Все чаще в стихах Хлебникова звучат разочарование и просто усталость.

 

Я вышел юношей один

В глухую ночь,

Покрытый до земли

Тугими волосами.

Кругом стояла ночь,

И было одиноко...

 

(«Я вышел юношей один...»)

Печальным размышлениям поэта способствовали события лета и осени 1921 года. 7 августа умер Александр Блок. «Когда пришло известие о смерти Блока, – вспоминает Ольга Самородова, – он был страшно поражен и опечален. Все его разговоры в эти дни сводились в конце концов к Блоку. Он переживал его утрату как утрату очень близкого человека». А 1 сентября в газетах появилось сообщение о том, что в Петрограде раскрыт контрреволюционный заговор (так называемое «Таганцевское дело») и участники заговора (61 человек) расстреляны. Среди расстрелянных был давний знакомый Хлебникова Николай Гумилёв. Надо ли говорить, что Хлебников был принципиально против смертной казни. Еще год назад он собирался делать доклад об этом в Ростове-на-Дону, но его не захотели слушать. А тогда Хлебников собирался сказать следующее:

«Современность знает два длинных хвоста: у кино и у пайка. Породистые петухи измеряются длиной их хвоста. Тот, кто сидит на стуле и видит всадника, скачущего по степи, ему кажется, что это он сам мчится в дикой пустыне Америки, споря с ветром. Он забывает про свой стул и переселяется во всадника. Китай сжигает бумажные куклы преступника вместо него самого. Будущее теневой игры заставит виновного, сидя в первом ряду кресел, смотреть на свои мучения в мире теней. Наказание не должно выйти из мира теней! Пусть тот, кто украл простую булку, смотрит на полотне дикую улюлюкающую толпу, преследующую его, и себя, сидящего за решеткой. И, посмотрев, спокойно возвращается в свою семью...

Пусть люди смотрят на себя в темнице, вместо того чтобы сидеть в ней. Смотрят на свой теневой расстрел, вместо того чтобы быть расстрелянными. Что это будет так, в этом ручается длина очереди перед теневой игрой».

К сожалению, здесь Хлебников ошибся. В последующие годы смертная казнь не только не была отменена, но стала в Советском Союзе обычной практикой.

В своем поэтическом творчестве Хлебников все чаще в эти годы обращается к теме настоящего. Одна из его поэм так и называется: «Настоящее». Эта поэма, а вместе с ней «Ночь перед Советами», «Прачка» и «Ночной обыск» были задуманы как грандиозное театральное действо со множеством персонажей. Здесь и Великий князь, и барыня, и господское семейство, и «братва», и нищие с Горячего поля (так называлась свалка в Петербурге), и прачка, и старухаслужанка, и еще много, много других.

Драматизм накален до предела в поэме «Ночь перед Советами». Сталкиваются старуха-барыня и старуха-прислуга. У каждой из них своя правда, причем весьма убедительная. Поэма во многом автобиографична. Как мы указывали ранее, в барыне угадываются черты матери Хлебникова, Екатерины Николаевны. Барин, которого в окончательном тексте поэмы нет, в черновиках назван по имени: Владимир Алексеевич. Поэма начинается с того, что прислуга радостно сообщает: «Барыня, а барыня!.. /...Вас завтра повесят!» Барыня вспоминает свою жизнь и не может понять, что же она сделала такого, что прислуга так ее ненавидит. Напротив, она никогда не жила для себя, всегда – для других. Она даже рисковала своей жизнью ради народа, который теперь проявляет черную неблагодарность! Она рассказывает, как ухаживала за ранеными во время Русско-турецкой войны, посещала собрания «Народной воли».[5]

Но после этого свою историю рассказывает старуха-прислуга, выросшая в деревне. Это страшная история о том, как ее бабке, крепостной крестьянке, барин велел выкармливать грудным молоком щенка.

 

Черный шелковый комок на плечо ей слез.

И зараз чмок да чмок.

Собачье дитя и человечье,

А делать нечего!

Захиреешь в плетях,

Засекут, подашь если в суд! – штаны снимай!

Сдерут с кожи алый лоскут, положат на лавку!

Здесь выжлец, с своим хвостищем —

А здесь мой отец, возле матери нищим!

Суседские дети мух отгоняли.

Барыня милая!

Так-то в то время холопских детей

С нечистою тварью равняли.

Так они вместе росли – щенок и ребенок.

 

В деревне ее прозвали Собакевной. Однажды, когда щенок уже вырос и стал красивым псом, сын Собакевны решил отомстить за мать и удавил пса. Барин после этого засек мальчика до полусмерти. Собакевна, оплакивая свою загубленную молодость, спилась и рано умерла. «Правду скажу, – завершает свой рассказ внучка Собакевны. – Когда были господские – / Были мы ровно не люди, а скотские! / Ровно корова!»

Может быть, подобное действительно происходило и Хлебников слышал такие рассказы. В более раннее время этот сюжет неоднократно использовался и в литературе, и в живописи. Например, в повести А. Бестужева-Марлинского «Замок Эйзен» (другое название «Кровь за кровь», 1827), в картине художника-передвижника Н. Касаткина «Крепостная актриса в опале, сосланная на конюшню кормить своей грудью брошенных щенят (Талант и цепи рабства)» (1910).

Теперь у Хлебникова готовы к печати «законы времени», объединенные в «Доски судьбы», несколько поэм и большое количество коротких стихотворений. Осень 1921 года была для него периодом самого большого творческого подъема. Понимая, что ни Козлов, ни все остальные сотрудники ТерРОСТА, при всем их добром отношении, не могут опубликовать его произведения, Хлебников решает ехать в Москву. Там все же была надежда на Маяковского, на Брика, на Каменского. В то же время Хлебников не хочет надолго оставаться в Москве. Он собирается поселиться на Кавказе и время от времени посещать Персию. Настойчиво зовет родственников переехать к нему. «Вы слишком неподвижны и малолюбопытны», – упрекает он отца и мать.

Как обычно, решение ехать в Москву пришло к нему внезапно и в самый, казалось бы, неподходящий момент. Когда Хлебников еще только приехал в Пятигорск, Дмитрию Козлову удалось устроить его на амбулаторное лечение. Болезнь не отступала, и в ноябре Хлебникова положили в одну из больниц Пятигорска. Оттуда, прервав курс лечения, Хлебников и уезжает в Москву. Незадолго до отъезда он записал в дневнике: «Я чувствую гробовую доску над своим прошлым. Свой стих кажется чужим». С таким настроением он садился в поезд. В дороге ему пришлось очень тяжело. Он попал в вагон к эпилептикам. «Ехал в Москву в одной рубашке: юг меня раздел до последней нитки... Ехал в теплом больничном поезде месяц целый», – сообщает Хлебников родителям. Он был очень рад, когда добрался наконец до Москвы.

Хлебников вспоминал Кавказ с благодарностью. Уезжая из Пятигорска, он и подумать не мог, что больше никогда не увидит этот край. Только ради устройства своих издательских дел и ради общения с новыми людьми Хлебников покидал эти столь полюбившиеся ему места.

 



[1]

[2]

[3]

[4]

[5]

Rambler's Top100
Hosted by uCoz