Глава пятая

«ГОЛОД ПРОСТРАНСТВА»

1917–1918

 

С этого времени Хлебников постоянно находится в гуще революционных событий. О 1917 годе он писал: «Это было сумасшедшее лето, когда, после долгой неволи в запасном пехотном полку, отгороженном забором из колючей проволоки от остальных людей, – по ночам мы толпились у ограды и через кладбище – через огни города мертвых – смотрели на дальние огни города живых, далекий Саратов, – я испытывал настоящий голод пространства, и на поездах, увешанных людьми, изменившими войне, прославлявшими Мир, Весну и ее дары, я проехал два раза туда и обратно, путь Харьков – Киев – Петроград. Зачем? Я сам не знаю. Весну я встретил на вершине цветущей черемухи, на самой верхушке дерева, около Харькова. Между двумя парами глаз была протянута занавеска цветов. Каждое движение веток осыпало меня цветами...»

Это происходило в Красной Поляне, на даче у Синяковых. Хлебников был влюблен во всех сестер Синяковых по очереди: в Ксению, жену Николая Асеева, – ей он однажды даже сделал предложение. «Как же так, Витя, ведь я же замужем за Асеевым!» – сказала она. «Это ничего», – ответил Хлебников. Впрочем, едва ли это было сказано серьезно. До этого некоторое время он был влюблен в художницу Марию Синякову-Уречину, и она тоже была замужем. Более серьезные отношения возникли с Верой Синяковой (тогда – женой Григория Петникова, во втором замужестве – Гехт). С ней-то и целовался он в ветвях цветущей черемухи.

Этот эпизод остался в памяти Хлебникова как одно из самых светлых и радостных событий его жизни. Солдатчина научила его ценить подобные моменты, и когда Григорий Петников стал уговаривать его съездить в Харьков, Хлебников ответил: «Нет, я решил ценить все хорошее. Я не уеду». Позже он вспомнит цветущую черемуху, Веру, крестьянских девушек, проходивших мимо и заметивших их, в стихотворении «Я и ты»:

 

– Стой, девушки, жди!

Ля! паны! на дереве,

Как сомашечие, целуются, гляди!

Девочки, матушки, ля!

Да, Верочка, что ты?

Ума решилась?

Тебе на воздухе земля?

Да спрячьтесь в пещере вы!

На поцелуи в дереве охота?

Девушки, ай!

Ах вы, сени, мои сени,

Да в черемухе весенней! —

Качались гибко ветки,

И дева спрыгнула стыдливо

И в чаще яблоней исчезла.

А дым весны звездою жезла

Давал ей знаки шаловливо.

 

И еще одна Вера появится скоро в жизни Хлебникова: двоюродная сестра Синяковых Вера Демьяновская. Хлебников, который в любом совпадении искал закономерность, конечно, обратил внимание на то, какую роль играют в его судьбе женщины с именем Вера. Это и младшая любимая сестра, и Вера Лазаревская, и Вера Будберг, и Синякова, и Демьяновская. Надо сказать, что и он нравился женщинам. Мария Синякова вспоминает: «Хлебников был совершенно изумительный красавец, элегантный человек. У него был серый костюм, хорошо сшитый. Фигура у него была совершенно изумительная. Красивее Хлебникова я никого не видела... Говорил он тихо и отрывисто, но тех странностей, которые потом у него появились, совершенно тогда не было. Он был очень замкнутый, почти никогда не смеялся, только улыбался, громкого смеха никогда не было. Но то, что он был изумительный красавец, это действительно так. Костюм на нем выглядел элегантно, был он немножко сутулый».[1]

Мария Синякова пишет, что в последние годы жизни в поведении Хлебникова появились странности, становившиеся все более заметными. Но в 1917 году в Харькове эти особенности поведения еще так сильно не проявлялись. Хлебников был человек совершенно оторванный от быта, неприспособленный к быту. Но если в относительно благополучные дореволюционные годы, чтобы сохранять пристойный вид, требовалось не так уж много усилий, то после революции ситуация изменилась. И люди гораздо более пробивные и энергичные, чем Хлебников, оказались в ужасных условиях, питались как попало и одевались во что попало. У Хлебникова же эти изменения нередко принимали чуть ли не гротескные формы. Мария Синякова рассказывает такой эпизод: Брики, жившие после революции в достатке, подарили Хлебникову шубу со скунсовым воротником. Он приехал в этой шубе к Синяковым поздней весной, когда было уже жарко. Тогда он оторвал мех и начал прогуливаться в одном ватине; или надевал верх с меховым воротником в жару, а сам ходил босой.

Как ни хорошо было в Красной Поляне, но Хлебников решил ехать в Петроград. Он горячо откликнулся на события Февральской революции. Во втором «Временнике», вышедшем в Харькове весной 1917 года, появилось стихотворение:

 

Свобода приходит нагая,

Бросая на сердце цветы,

И мы, с нею в ногу шагая,

Беседуем с небом на «ты».

Мы, воины, строго ударим

Рукой по суровым щитам:

Да будет народ государем,

Всегда, навсегда, здесь и там!

Пусть девы споют у оконца,

Меж песен о древнем походе,

О верноподданном Солнца —

Самодержавном народе.

 

(«Свобода приходит нагая...»)

Несмотря на то что Хлебников приветствовал и Февральскую, и Октябрьскую революции, его позиция совсем не была однозначной. Он прекрасно видел, что несет с собой государственный переворот, и в 1919–1920 годах будет создавать совсем другие произведения. Но и сейчас, в 1917 году, он прислушивается к обеим конфликтующим сторонам и понимает, что у каждого своя правда. Он пишет стихотворение «Народ поднял верховный жезел» от имени отрекшегося императора:

 

Народ поднял верховный жезел,

Как государь идет по улицам.

Народ восстал, как раньше грезил.

Дворец, как Цезарь раненый, сутулится.

В мой царский плащ окутанный широко,

Я падаю по медленным ступеням,

Но клич «Свободе не изменим!»

Пронесся до Владивостока.

Свободы песни, снова вас поют!

От песен пороха народ зажегся.

В кумир свободы люди перельют

Тот поезд бегства, тот, где я отрекся.

Крылатый дух вечернего собора

Чугунный взгляд косит на пулеметы.

Но ярость бранного позора —

Ты жрица, рвущая тенета.

Что сделал я? Народной крови темных снегирей

Я бросил около пылающих знамен,

Подругу одевая, как Гирей,

В сноп уменьшительных имен.

Проклятья дни! Ужасных мук ужасный стон.

А здесь – о ржавчина и цвель! —

Мне в каждом зипуне мерещится Дантон,

За каждым деревом Кромвель.

 

Хлебников боится пропустить важные революционные события. Сначала из Харькова он ненадолго заехал в Москву, потом отправился в столицу. В поездке не обошлось без приключений: в Твери его задержали как дезертира, сняли с поезда. Несколько дней он провел на гауптвахте, хотя все бумаги о пятимесячном отпуске у него были в порядке. В конце концов его отпустили и он оказался в Петрограде у Матюшина. У Хлебникова была конкретная цель приезда: надо было увеличить список Председателей земного шара. Революционные события, казалось, способствовали этому.

В мае 1917 года, едва приехав в Петроград, Хлебников активно включается в общественную и литературную жизнь. Вместе с Петниковым он поселился в Академии художеств, в квартире № 5. Эта квартира стала своеобразным штабом левых сил. Хозяевами квартиры были искусствовед, музейный деятель Сергей Исаков и два его пасынка: художник Лев Бруни и поэт Николай Бруни. Там собиралось много народу. Среди постоянных посетителей были искусствовед Николай Пунин, композитор Артур Лурье, художники Натан Альтман, Николай Тырса, Дмитрий Митрохин. Там показывал свои работы приехавший из Москвы Казимир Малевич, там вместе с Л. Бруни работал Владимир Татлин, создававший свои ставшие знаменитыми контррельефы.

Члены кружка, собиравшегося там, были скептически настроены по отношению к первой волне русского футуризма. Время эпатажа уже прошло, но все эти люди безусловно признавали авторитет и лидерство Хлебникова. Многие к тому времени уже были с ним знакомы. Когда Хлебников появился в квартире № 5, он произвел сильное впечатление не только на ее обитателей, художников и поэтов, но даже на неграмотную кухарку Акулину. Встретив хозяйку на кухне, Акулина не то в ужасе, не то в экстазе произнесла: «Ах, барыня!.. Какой он горящий! Ах, какой горящий!» Под словом «горящий» она подразумевала одновременно и «терпящий горе» и «горящий огнем».[2]

Хлебников тогда был сильно увлечен созданием общества Председателей земного шара, и многие завсегдатаи Академии художеств получили от него приглашение вступить в ряды этого общества. Идеи Хлебникова оказались близки многим: в Петрограде в эти дни как раз шла организационная работа по созданию Союза деятелей искусств (СДИ). Сразу после Февральской революции представители творческой интеллигенции во главе с Александром Бенуа и другими членами группы художников «Мир искусства» собрались, чтобы принять меры по охране дворцов и произведений искусства. Разумеется, далеко не все согласились с установками этой группы. Общество архитекторов-художников выдвинуло идею организации Союза деятелей искусств. В марте в зале Совета Академии художеств состоялось собрание, на котором был избран Временный комитет уполномоченных будущего Союза. Туда вошли хорошие знакомые и друзья Хлебникова: Н. Альтман, С. Исаков, В. Маяковский, Н. Пунин и другие. Однако Временное правительство узаконило комиссию Бенуа, которая оказалась нежизнеспособной и уже в апреле постановила прекратить свою деятельность.

Во вновь организованную комиссию при Временном правительстве опять вошли в основном мирискусники. От участия в Союзе деятелей искусств они отказались. Тем временем 182 объединения приняли участие в работе Союза. Правда, многие из этих обществ были созданы специально накануне выборов, чтобы таким образом провести в правление Союза своих людей. В конце марта состоялось собрание делегатов Союза деятелей искусств. В проекте выработанного ими устава указывалось: «Ставя конечной своей целью утверждение вольности искусства, Союз осуществляет следующие ближайшие задачи: создание условий, обеспечивающих свободу искусства творимого, свободу художественного образования и художественных воззрений... Законодательный почин и обязательное наблюдение над правительственными и общественными мероприятиями и начинаниями в делах искусства».[3]С самого начала работы обнаружилось разделение участников на три группы: правых, центр и левых. Официально СДИ делился на восемь курий, по числу основных видов искусства.

В мае Хлебников присутствовал на заседании Литературной курии СДИ (во главе ее стоял Федор Сологуб) и поставил свою подпись на коллективном письме. В числе других подписавших – В. Жирмунский, Г. Петников, Ф. Сологуб, К. Эрберг. 20 мая организационно оформился «блок левых» во главе с О. Бриком, Л. Жевержеевым, С. Исаковым, Н. Пуниным, Е. Туровой. Надо полагать, в действиях этой организации Хлебников увидел нечто родственное своему обществу Председателей земного шара. Не случайно многие участники Союза оказались в числе Председателей.

Самым значительным событием в деятельности СДИ стало участие в праздновании «Займа свободы» 25 мая, организованного Временным правительством с целью помочь фронту. В Петрограде его рассматривали как «день художника». «Художники, поэты, музыканты вынесут свое творчество, поднимут ваш дух. День займа должен являться днем отдыха от подавляющих в последнее время настроений и уныния». Плакат художника Герардова объяснял смысл праздника: «Для наступления нужны снаряды, а для снарядов – деньги».[4]

Около двух часов дня все группы деятелей искусства соединились вместе и прошли перед Мариинским дворцом, где заседало Временное правительство. Затем проследовали экипажи. Экипажи И. Е. Репина и председателя СДИ А. И. Таманова были богато украшены цветами. За Репиным и Тамановым следовали экипажи Л. Андреева и Ф. Сологуба. В заключение шествия двигались автомобили, представлявшие российские художественные общества и организации: «Мир искусства», футуристов, кубистов и другие.

В футуристическом грузовике ехал Хлебников. Сохранилось несколько свидетельств современников о том, как это выглядело: «Хлебников ехал в огромном грузовике, грязном, черном, украшенном простым черным плакатом с черепом и мертвыми костями и с надписью „317 Председателей земного шара“. Этот автомобиль представлял собой забавный контраст с одуряющей пестротой процессии и ослепительно ярким солнечным днем, а также и с настроением толпы».[5]Это воспоминание художницы Ольги Лешковой, написанное по горячим следам тех событий.

Много лет спустя Григорий Петников вспоминал об этом событии в письме к Н. Альтману: «Вы, конечно, помните, как Вы украшали наш грузовик в день пресловутого „Займа свободы“ в Петрограде на Дворцовой площади в 1917 году. Вашими плакатами, сделанными тушью и чернилами на белых больших листах, которые укрепляли гвоздями мы (В. Хлебников, Вы, я и Вл. Маяковский, которому хлебниковская затея нравилась очень) на бортах грузовика, что был дан Союзу деятелей искусств, – нашему „левому блоку“, в котором Вы участвовали... Грузовик вопреки строгому церемониалу, был, во-первых, в плакатах против войны, и вовторых, он вырвался из строя других машин и помчался на Невский, „испортив“ настроение корреспондента кадетской „Речи“ проч. последователям Керенского, о чем и была напечатана в этой газете большая заметка в те дни, где нас осуждали за это; а „Заем свободы“ и весь этот неудалый праздник был ведь за войну „до победного конца“».[6]

Сам Хлебников писал: «На празднике искусств 25 мая знамя Председателей земного шара, впервые поднятое рукой человека, развевалось на передовом грузовике. Мы далеко обогнали шествие. Так на болотистой почве Невы было впервые водружено знамя Председателей земного шара».

С точки зрения не участвовавшего в празднике А. Бенуа это выглядело совсем иначе: «Все свелось к плохо сколоченным и украшенным пестрым малеванием нескольким поездам грузовиков, украшенных рвавшимися на ветру бумажонками и платочками».

К этому празднику был приурочен выпуск однодневной газеты «Во имя свободы». Там Хлебников опубликовал стихотворение «Сон».

 

Вчера я молвил: гулля! гулля!

И войны прилетели и клевали

Из рук моих зерно.

И надо мной склонился дедер,

Обвитый перьями гробов,

И с мышеловкою у бедер,

И с мышью судеб у зубов.

Крива извилистая ость,

И злы синеющие зины,

Но белая, как лебедь, кость

Глазами зетит из корзины.

Я молвил: «Горе! Мышелов!

Зачем судьбу устами держишь?»

А он ответил: «Судьболов

Я и волей чисел ломодержец».

И мавы в солнечных одеждах,

И сзади кожи лишены,

И с пляской конницы на веждах,

Проходят с именем жены.

Кружась волшебною жемчуркой,

Они кричали: «Веле! Веле!»

И, к солнцу прилепив окурок,

Они, как призраки, летели.

 

Это антивоенное стихотворение едва ли отвечало общему замыслу газеты, однако оно было очень важно для Хлебникова. Впоследствии ряд антивоенных стихотворений, написанных в годы Первой мировой войны, Хлебников объединит в цикл «Война в мышеловке».

Некоторые другие материалы, напечатанные в газете, в частности стихотворение Анны Ахматовой «Памяти 19 июля 1914 года», тоже были антивоенными, так что устроители праздника едва ли добились желаемого результата.

Хлебников, живя в Петербурге, вновь сближается с кругом Ахматовой и ее друзей – Артуром Лурье, Ольгой Судейкиной. Раньше, в годы футуристических и акмеистических баталий, они часто виделись в «Бродячей собаке», и Хлебников даже посвящал Ахматовой свои стихи. Теперь Хлебников приходит в дом 18 на Фонтанку – к Ольге Судейкиной. Судейкина, «Коломбина десятых годов», как назовет ее Ахматова в «Поэме без героя», актриса и художница, иногда приглашала Хлебникова к чаю. Однажды она попросила его прочесть стихи, и он прочел стихи о войне, которая в то время представлялась ему исключительно как кровавая, бессмысленная бойня. Это стихотворение Хлебников считал очень важным и много раз перерабатывал его, включая в различные подборки своих произведений.

 

Где волк воскликнул кровью:

«Эй! Я юноши тело ем», —

Там скажет мать: «Дала сынов я».

Мы, старцы, рассудим, что делаем.

Правда, что юноши стали дешевле?

Дешевле земли, бочки воды и телеги углей?

Ты, женщина в белом, косящая стебли,

Мышцами смуглая, в работе наглей!

«Мертвые юноши! Мертвые юноши!» —

По площадям плещется стон городов.

Не так ли разносчик сорок и дроздов?

– Их перья на шляпу свою нашей.

Кто книжечку издал: «Песни последних оленей»,

Висит рядом с серебряной шкуркою зайца,

Продетый кольцом за колени,

Там, где сметана, мясо и яйца.

Падают Брянские, растут у Манташева.

Нет уже юноши, нет уже нашего

Черноглазого короля беседы за ужином.

Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!

 

(«Где волк воскликнул кровью...»)

В стихотворении упоминаются акции Брянского машиностроительного завода и бакинского нефтепромышленного общества «А. И. Манташев и КО».

О чаепитиях у Судейкиной вспоминает ее близкий друг, композитор Артур Лурье. Он, как и многие другие, замечал бытовую неприспособленность Хлебникова, отчего многие в глаза называли его «идиотом». «Хлебников, – говорит Лурье, – был единственным встреченным мною в жизни человеком, который был абсолютно лишен бытовых реакций и бытовых проявлений. По этой причине он во многих вызывал недоумение: он был не такой, как все, следовательно – идиот».[7]Надо сказать, что Хлебников все же умел становиться решительным, властным, саркастичным, но проявлял эти черты только в творческом плане, а не в бытовом.

В этот свой приезд Хлебников предпринял попытку издать большой сборник драматических вещей. Об этом шли переговоры с Матюшиным, вместе с Хлебниковым они составили план книги. Но, как это часто бывало с Хлебниковым, вместо того чтобы самому заниматься изданием, он внезапно уехал, на этот раз в Киев. Неудивительно, что книга не вышла.

Объехав полстраны, уже в августе Хлебников оказался у родителей в Астрахани. Оттуда он пишет Матюшину: «Я был в Киеве, Харькове, Таганроге, Царицыне, купался в Азовском море... Завтра с одним сыном солнца еду, как ящерица, греться на солнце и пить арбузы и кумыс». Этим «сыном солнца» был давний знакомый Хлебникова Дмитрий Петровский. Вместе с Хлебниковым они отправились в степь разыскивать гору Богдо. По калмыцкой легенде, когда эту гору переносили двое святых, один из них поддался греховной мысли и был раздавлен горой, оросившейся его кровью. Поэтому один склон горы всегда красный. Эту гору Хлебников еще раньше воспел в поэме «Хаджи-Тархан».

 

Где Волга прянула стрелою

На хохот моря молодого,

Гора Богдо своей чертою

Темнеет взору рыболова.

Слово песни кочевое

Слуху путника расскажет:

Был уронен холм живой,

Уронил его святой, —

Холм, один пронзивший пажить!

А имя, что носит святой,

Давно уже краем забыто.

Высокий и синий, боками крутой,

Приют соколиного мыта!

Стоит он, синея травой,

Над прадедов славой курган.

И подвиг его, и доныне живой,

Пропел кочевник – мальчуган.

И псов голодающих вторит ей вой.

 

На пароходе Хлебников и Петровский плыли из Астрахани на Черепаху (калмыцкий поселок). «Сейчас начнется Ассирия», – сказал хорошо знавший эти места Хлебников, когда они подъезжали к калмыцкому хурулу.[8]Так, греясь на солнце и путешествуя по калмыцкой степи, Хлебников провел лето 1917 года. К осени он почувствовал, что назревают важные события, и выехал в Петроград. Дмитрий Петровский уехал туда раньше.

В октябре 1917 года, как раз ко времени Октябрьской революции, Хлебников вновь оказался в Петрограде. Он поселился у Петровского на окраине города в селе Смоленском. В предчувствии событий Хлебников и сам жаждал активной деятельности. Однажды это чуть было не кончилось для него трагически. Жажда приключений привела Хлебникова и Петровского в цыганский табор. Поэт моментально влюбился в красивую цыганку и решил остаться в таборе, но внезапно появились мужчины с пистолетами, и едва удалось избежать кровопролития.

К тому времени у Хлебникова кончился отпуск и его вновь могли забрать в армию. Каждый день из участка приходил человек и спрашивал: «А что, отметочка имеется?» Пришлось идти в комендатуру. Хлебников предъявил документ. «Вам еще нет сорока? Тогда вы годитесь для революционной армии», – сказал военный. «А сколько лет товарищу Керенскому?» – спросил Хлебников. «Тридцать один», – ответил военный. «Следовательно, сначала пойдет на военную службу товарищ Керенский. А в следующую очередь я», – заявил Хлебников. После этого, как пишет Петровский, им пришлось спасаться бегством. Вскоре октябрьские события навсегда освободили Хлебникова от армии. Его вновь попытаются мобилизовать в деникинскую добровольческую армию в 1919 году, и вновь, как и в 1916-м, Хлебников найдет убежище в психиатрической лечебнице.

В это время Хлебников уже совершенно разочаровался в деятельности Керенского и теперь вынашивал грандиозные планы, как свергнуть Керенского и все Временное правительство. «В Мариинском дворце, – вспоминал Хлебников осенью следующего года, – в это время заседало Временное правительство, и мы однажды послали туда письмо: „Здесь. Мариинский дворец. Временное правительство. Всем! Всем! Всем! Правительство земного шара на заседании своем 22 октября постановило: 1) Считать Временное правительство временно не существующим, а главнонасекомствующего Александра Федоровича Керенского находящимся под строгим арестом. „Как тяжело пожатье каменной десницы“. Председатели земного шара Петников, Ивнев, Лурье, Петровский, Я – Статуя командора“». «В Мариинском, – продолжает Хлебников, – в это время ставили „Дон Жуана“, и почему-то в Дон Жуане видели Керенского; я помню, как в противоположном ярусе лож все вздрогнули и насторожились, когда кто-то из нас наклонил голову, кивая в знак согласия Дон Жуану раньше, чем это успел сделать командор. Через несколько дней „Аврора“ молчаливо стояла на Неве против дворца, и длинная пушка, наведенная на него, походила на чугунный неподвижный взгляд – взор морского чудовища».

Далее в своих воспоминаниях, написанных по горячим следам событий, Хлебников дает описание тех октябрьских дней: «У разведенных мостов горели костры, охраняемые сторожами в широких тулупах, в козлы были составлены ружья, и беззвучно проходили черные густые ряды моряков, неразличимых ночью. Только видно было, как колебались ластовицы. Утром узнавали, как одно за другим брались военные училища. Но население столицы было вне этой борьбы».

Литературная и художественная жизнь в Петрограде не затихает ни на один день. Хотя о договоре с Матюшиным на издание пьес речи уже не было, Хлебников подписывает новый договор, на этот раз на театральные постановки. Вместе с В. Татлиным и А. Лурье он собирается ставить на сцене свои драматические произведения: «Ошибку смерти», «Госпожу Ленин» и «13 в воздухе». И опять, вместо того чтобы заниматься постановкой, он уезжает наблюдать развитие революционных событий в Москве. Разумеется, пьесы поставлены не были. Незадолго до отъезда в Москву Хлебников вышел из «блока левых» СДИ. Вскоре весь СДИ прекратил свое существование.

В Москве, как пишет Хлебников, «мы выдержали недельную осаду. Ночевали, сидя за столом, положив голову на руки, на Казанском, днем попадали под обстрел и на Трубной, и на Мясницкой. Другие части города были совсем оцеплены. Все же, несколько раз остановленный и обысканный, я однажды прошел по Садовой всю Москву поздней ночью. Глубокая тьма изредка освещалась проезжими броневиками; время от времени слышались выстрелы».

После установления власти большевиков люди в Москве начали приспосабливаться к новой жизни. Стараниями Бурлюка, Каменского и других литераторов было основано «Кафе поэтов». Оно находилось в Настасьинском переулке в помещении бывшей прачечной. Там стала собираться все та же компания бывших футуристов-гилейцев и левых художников. Кафе просуществовало недолго, но Хлебников там успел побывать и даже стать завсегдатаем этого заведения. Он даже «выступал» там: невнятно произносил десяток строк и, сходя с эстрады, добавлял неизменное: «И так далее...»

В Москве издательские дела Хлебникова, казалось бы, начинают налаживаться: при содействии В. Каменского он заключил договор с меценатом Н. Д. Филипповым на издание своих вещей, но опять же меньше чем через месяц сбежал от опеки Филиппова, Каменского и Бурлюка. Он рассказывал сестре, что в то время имел возможность хорошо устроиться материально. «Меня в Москве пригласили быть редактором одного журнала. Я согласился, получил аванс на расходы: кошелек, туго набитый деньгами; вышел с ним на улицу, прошел немного и раздумал... вернулся обратно и отдал кошелек, отказавшись от должности редактора... „Это слишком меня связывало“, – добавил он задумчиво».[9]Одно время он даже жил в Москве в гостинице «Люкс». Это было, когда Филиппов еще надеялся что-то получить от поэта.

Хлебников едет к родителям в Астрахань, где в это время большевики с боем пытались взять город. Еще недавно казалось, что революционные события не дойдут до Астрахани. В ноябре 1917 года «Астраханский листок» сообщал: «Настроение в городе остается выжидательным. Общее мнение таково, что вероятнее всего Астрахань горькой чаши большевизма не испьет».

Хлебников успел как раз к основным сражениям, которые развернулись 11–26 января 1918-го. Именно эту дату – 26 января – он упоминает в автобиографическом рассказе «Никто не будет отрицать...», написанном вскоре после тех событий. «Это бьются казаки и „нехорошие люди“ – большаки. <...> Я... холодно созерцаю голосование пушечными выстрелами и подачу избирательных записок посредством направленного в небо ружейного боя. <...> Я был без освещения после того, как проволока накаливания проплясала свою пляску смерти и тихо умирала у меня на глазах. Я выдумал новое освещение: я взял „Искушение святого Антония“ Флобера и прочитал его всего, зажигая одну страницу и при ее свете прочитывая другую; множество имен, множество богов мелькнуло в сознании, едва волнуя, задевая одни струны, оставляя в покое другие, и потом все эти веры, почитания, учения земного шара обратились в черный шуршащий пепел. Имя Иисуса Христа, имя Магомета и Будды трепетало в огне, как руно овцы, принесенной мной в жертву 1918 году. Стало легко и свободно».

Во время уличных боев Виктор уходил куда-то наблюдать за ходом военных действий. Вера, больная, сидела дома. Вдруг однажды Виктор пришел домой и сказал ей, что она должна вмешаться в сражение. Он все продумал: зная, где будет происходить главное сражение, он придет туда вместе с Верой, она встанет между красными и белыми и будет уговаривать их помириться и разойтись. Хлебников объяснял, что его не послушаются, а Веру должны послушаться. Сам он будет стоять рядом. Вера на такой отчаянный шаг не решилась.

Когда совершался перелом и в стране, совершался и некий внутренний перелом в сознании поэта. В это время он написал не много. Однако произведения, написанные в этот период, очень важны для всего творчества Хлебникова. Так, в декабре 1917 года он создал одно из лучших своих стихотворений:

 

Ты же, чей разум стекал,

Как седой водопад

На пастушеский быт первой древности,

Кого числам внимал

И послушно скакал

Очарованный гад

В кольцах ревности;

И змея плененного пляска и корчи,

И кольца, и свист, и шипение

Кого заставляли все зорче и зорче

Шиповники солнц понимать точно пение,

Кто череп, рожденный отцом,

Буравчиком спокойно пробуравил

И в скважину надменно вставил

Душистую ветку Млечного Пути,

Я, носящий весь земной шар

На мизинце правой руки,

Тебе говорю: Ты.

Так я кричу, и на моем каменеющем крике

Ворон священный и дикий

Совьет гнездо, и вырастут ворона дети,

А на руке, протянутой к звездам,

Проползет улитка столетий.

 

(«Ты же, чей разум стекал...»)

Сохранилось восемь вариантов этого стихотворения. Когда в 1921-м Хлебников читал его Вячеславу Иванову, тот назвал Хлебникова ангелом. По поводу этого стихотворения Хлебников в 1920 году говорил: «Кеплер писал, что он слушает музыку небесных сфер. Я тоже слушаю эту музыку, и это началось еще в 1905 году. Я ощущаю пенье вселенной не только ушами, но и глазами, разумом и всем телом».[10]1905-й – год первой русской революции и Русско-японской войны. Именно с этого момента Хлебников начинает искать «законы времени». Таким образом, «музыка революции», по выражению Блока, и «музыка небесных сфер», которую слышали Пифагор и Кеплер, звучала и для Хлебникова. Для него эти мелодии звучали вместе, были частями одной симфонии. Он слушал «музыку революции», путешествуя по всей России.

Из Астрахани весной 1918 года он вновь уезжает в Москву. Как всегда, Хлебникову было негде жить, и его приютили в семье врача Александра Петровича Давыдова. Несмотря на то что профессия врача вроде бы далека от искусства, в квартире Давыдовых постоянно бывали актеры, поэты, музыканты, художники. Велимиру предоставили отдельную комнату, обеспечив его при этом полным пансионом. У него появился стол, за которым он мог работать. Здесь у Хлебникова даже стала складываться личная библиотека. Раньше у него не было под рукой даже своих собственных сочинений.

Давыдов работал главврачом санитарного поезда, и ему в пайке выдавали какао, сухое молоко, муку и другие продукты, которые в Москве уже трудно было достать. И сам Давыдов, и его жена Лидия Владимировна были щедрыми хозяевами. Докторский паек делился на всех обитателей и гостей квартиры. Хлебников очень любил какао, называл его пищей богов и амброзией. Когда докторский паек кончался, Лидия Владимировна варила похлебку из пшена. Однажды утром она сварила целую кастрюлю похлебки и все обитатели квартиры разошлись по своим делам. Вечером, когда все сели за стол, оказалось, что кастрюля почти пуста. Хлебников так увлекся, что не заметил, как съел всю похлебку. Но никто на него не обиделся, быстро нашли что-то еще из продуктов и сварили новую еду. Иногда Хлебников забывал закрыть окно в своей комнате и замерзал. Ему говорили, что он может простудиться, он очень удивлялся и спрашивал: «Надо закрывать окно? А я не догадался».[11]

У Давыдовых поток людей не иссякал никогда, гости часто засиживались допоздна и здесь же оставались ночевать. Завсегдатаями их квартиры были Маяковский и Бурлюк, художники Осмеркин и Чекрыгин, артист Александр Вертинский. Нередко Хлебников в этой шумной компании чувствовал себя неуютно. Хозяйка постепенно «приручала» его. Например, он стал по утрам причесываться, являясь за помощью к хозяйке. Он покорно вверялся гребню, расплачиваясь послушанием за гостеприимство. Так же покорно он сидел за общим столом, иногда даже принимался что-то рассказывать или по общей просьбе читал стихи.

В конце концов заботы Давыдовых стали тяготить Хлебникова. Лидия Владимировна все время пыталась его вразумлять, уговаривала оставить кочевую жизнь. Но у Хлебникова было по этому поводу свое мнение. «У гения своя дорога», – сказал он в ответ на все увещевания. Не прожив в Москве и пары месяцев, он покидает гостеприимных Давыдовых и всех заботливых друзей.

Поэт вновь отправляется путешествовать с одним вещевым мешком. Вся «библиотека» в мешок не поместилась, и ее пришлось оставить в Москве. Путь Хлебникова лежит на Волгу. Прежде всего он отправляется в Нижний Новгород. Там он моментально входит в литературные круги города, и очень скоро его произведения публикуются в альманахе «Без муз», который издавал Иван Рукавишников. Стихотворение Хлебникова, посвященное Нижнему Новгороду, опубликовано в местной газете. «Нежный Нижний! Волгам нужный, Каме и Оке», – так с любовью обращается Хлебников к этому волжскому городу, где был, по сути дела, всего лишь проездом.

 

Нежный Нижний! —

Волгам нужный,

Каме и Оке,

Нежный Нижний

Виден вдалеке

Волгам и волку.

Ты не выдуман,

И не книжный

Своим видом он.

Свидетели в этом:

И Волга иволги,

Всегда золотая, золотисто-зеленая!

И Волга волка,

В серые краски влюбленная.

Старою сказкою око

Скитальца-слепца успокоив,

Киев на Волге!

Киевский холм на Оке!

Киевом глаз успокоив,

Старою лютнею стен,

В облачной блещешь руке

Сказкою, сказкою иволги!

 

(«Нижний»)

Из Нижнего Хлебников едет в Казань, город своей юности, где не был с 1908 года. Там он встретил Сергея Спасского, который пробирался в Самару. Денег не было ни у того, ни у другого, у Хлебникова было лишь немного еды. Со Спасским они стали обсуждать возможные планы путешествия. «Что, если спуститься пешком?» – предложил Спасский. «Конечно, – ответил Хлебников, – только лапти нужны. Мы можем продавать папиросы. Я сегодня думал об этом. Будем читать на улицах стихи. За это нас будут кормить», – строил планы Хлебников. Он собирался ехать к родным в Астрахань, но после нескольких ночей, проведенных на пристани, ему пришлось вновь возвращаться в Нижний Новгород к Рукавишникову. Через некоторое время, в августе, он все же добрался до Астрахани.

Тяга к путешествиям была у Хлебникова неистребима, как бы тяжело ему ни приходилось. Единственное право, которое он отстаивал для себя как поэта, – право бесплатного проезда по всем путям сообщения. К сожалению, этого права Хлебников не добился. Художница Нина Коган, которая была большой почитательницей творчества Хлебникова, спросила его как-то раз, каждый ли поэт может написать по-настоящему хорошие стихи. «Стихи, – сказал он, – это все равно, что путешествие, нужно быть там, где до сих пор еще никто не был». Таким образом, бесконечные странствия Хлебникова, эти непонятные для друзей внезапные отъезды были для Хлебникова своего рода актом творчества: он стремился в неведомые поэтическому языку страны, он стремился объехать на поезде, хоть бы даже на крыше вагона, или обойти пешком весь земной шар.

Итак, в августе 1918 года Хлебников снова в Астрахани, где задержался на целых восемь месяцев. Это был его самый продолжительный и в то же время последний визит в город предков.

За время скитаний по стране у Хлебникова было несколько случайных небольших публикаций: стихотворения в «Северном изборнике» в Москве, в нижегородском альманахе «Без муз» и Нижегородском рабоче-крестьянском листке, одно стихотворение и статья в четвертом «Временнике». Там поэт вновь обращается к экспериментам со словом.

 

Сияющая вольза

Желаемых ресниц

И ласковая дольза

Ласкающих десниц.

Чезори голубые

И нрови своенравия.

О, мраво! Моя моролева,

На озере синем – мороль.

Ничтрусы – туда!

Где плачет зороль.

 

(«Сияющая вольза...»)

В Астрахани Велимир, как всегда, остановился у родителей. К тому времени семья Хлебниковых уже несколько лет жила на Большой Демидовской улице в доме № 53. Хлебниковы занимали квартиру на первом этаже двухэтажного кирпичного дома. Там родители поэта жили до 1931 года, оттуда они уехали в Москву к Вере, которая к тому времени вышла замуж за Петра Митурича и родила сына Мая.

Ныне в этой квартире находится Дом-музей В. Хлебникова. Как ни странно, от безбытной жизни Велимира осталось довольно много материальных свидетельств. Сохранились его детские рисунки и тот самый «лев», которого в 1916 году он послал родителям из казармы; сохранились две игрушки кустарной монашеской работы из Сергиева Посада. Они были приобретены, когда Хлебников с Петровским ездили к отцу Павлу Флоренскому. Сохранилась самодельная ручка, сделанная из засохшей ветки вербы.

Эту ручку Хлебников описал в рассказе «Ветка вербы»: «Я пишу сейчас засохшей веткой вербы, на которой комочки серебряного пуха уселись пушистыми зайчиками, вышедшими посмотреть на весну, окружив ее черный сухой прут со всех сторон. Прошлая статья писалась суровой иглой лесного дикобраза, уже потерянной. После нее была ручка из колючек железноводского терновника. Что это значило? Эта статья пишется вербой другим взором в бесконечное, в „без имени“, другим способом видеть его. Я не знаю, какое созвучие дают все вместе эти три ручки писателя».

Сохранился небольшой железный сундучок, в котором Хлебников возил рукописи, сохранились книги с автографами. Гораздо больше вещей связано с родителями, братьями и сестрами поэта. Это часть семейной библиотеки, научные труды отца, его свидетельство о награждении Большой серебряной медалью за коллекцию птиц Астраханского края (в нее входило 800 экспонатов), свидетельство Екатерины Николаевны Вербицкой – сестры Красного Креста, семейная переписка, альбомы с фотографиями. Сохранилась мебель, стоявшая в этой квартире: буфет красного дерева, шкаф с посудой. Сохранились инструменты для набивки чучел, чашка, которую Виктор подарил матери. Наконец, сохранились сами стены, сами комнаты, которые помнят Хлебниковых. Всё так же стоят изразцовые печи, на стенах остались лепные украшения. Хлебников, приезжая к родителям, работал в маленькой проходной комнате. Рядом с его комнатой находилась комната Веры. Там сейчас стоит ее этюдник, баночки с японской гуашью. Ее живописные и графические работы находятся здесь же, в этой комнате, и в соседней квартире, ныне тоже принадлежащей Музею.

В августе 1918 года в этой квартире собралась вся семья: родители, Виктор, Александр, Екатерина и Вера. Советская власть в Астрахани еще не упрочилась: с Каспия наступали англичане, город был на осадном положении. Начинался продовольственный кризис. Белые войска Добровольческой армии успешно наступали по всей Кубанской области и подошли к Царицыну. Красная армия была отброшена в Прикаспийские степи. В городе усиливался красный террор. В августе 1918 года Ленин телеграфировал в Астрахань: «Неужели правда, что в Астрахани уже поговаривают об эвакуации? Если это правда, то надо принять самые беспощадные меры против трусов». Соответствующие меры принимались. О том, как это происходило, Хлебников написал в поэме «Ночной обыск» (1921): матросы-краснофлотцы приходят в дом с обыском. Сын хозяйки, офицер, пытается оказать им сопротивление, и его убивают на глазах у матери, заставив перед этим раздеться догола. После этого матросы устраивают в доме погром и напиваются. Тем временем мать убитого запирает все двери, поджигает дом и вместе с убийцами сына гибнет в огне.

Молодой офицер мужественно встречает смерть и смеется в лицо врагам.

 

– В расход его, братва!

Стань, юноша, у стенки.

Вот так! Вот так!

Волосики русики,

Золотые усики.

У печки стой, белокурый,

Скидай с себя людские шкуры!

– Гость моря, виноват

За промах —

Рука дрожала.

Шалунья пуля.

– Смеется, дерзость или наглость?

Внести в расход?

– Даешь в лоб, что ли,

Товарищи братва,

Морские гости?

.........................................

– Рубаху снимай, она другому пригодится,

В могилу можно голяком.

И барышень в могиле – нет.

Штаны долой.

И все долой! И поворачивайся, не спи —

Заснуть успеешь. Сейчас заснешь, не просыпаясь!

– Прощай, мама,

Потуши свечу у меня на столе.

 

Несмотря на это страшное время, все Хлебниковы стараются вести созидательную работу. Основной идеей Владимира Алексеевича Хлебникова уже на протяжении нескольких лет было создание в дельте Волги заповедника.

Старший Хлебников был по-своему замечательным человеком, хотя его отношения с сыном не складывались. Дом Хлебниковых выделялся в провинциальной Астрахани, об этом имеется ряд свидетельств. В 1917 году родителей поэта посетил представитель петербургской богемы – Артур Лурье. «С первых же слов разговора я понял, как родители Хлебникова страдают от его трагической судьбы – бедности, непризнания и странностей его, которые им, между прочим, совсем не казались таковыми. В родителях Хлебникова, живущих в Астрахани, не было ни провинциальности, ни обывательского мещанства».

Об этом же говорит Рюрик Ивнев, бывший в Астрахани вместе с Хлебниковым в 1918-м: «Здесь не было ни этажерок, ни салфеточек, ни фарфоровых слонов, ни оленьих рогов, ни ширмочек, ни олеографий, ни горшков с фикусами, ни ваз с пыльными бумажными цветами, ни развешанных по стенам вееров. Здесь была какая-то особенная тишина, точно комната была вырвана из города и переброшена в пустыню».

В 1915 году, будучи председателем Петровского общества исследователей Астраханского края, В. А. Хлебников возглавил комиссию для подробного рассмотрения вопроса об учреждении заповедника и на судне «Почин» обследовал некоторые районы дельты Волги. Сразу после революции старший Хлебников опять поднимает этот вопрос, и 12–13 сентября 1918 года то же судно «Почин» отправляется выбирать место под заповедник. В качестве экскурсантов на судне были Велимир Хлебников и Рюрик Ивнев. День и ночь поэты бродили по палубе, всматриваясь, как пишет Ивнев, в даль безмятежных вод и в леса камышей, очарованные отрешенностью от мира. Им не верилось, что где-то совсем рядом кипят человеческие страсти и льется кровь.

«Ранним утром, еще до восхода солнца, – вспоминает Ивнев, – мы с Хлебниковым вышли на палубу. Такой тишины и такой космической неподвижности мы никогда в жизни не наблюдали. Об этом мы заговорили с ним сразу, как будто наши чувства были слиты воедино. Все вокруг как бы застыло и окаменело. Мы сравнивали себя с листьями, застрявшими в тысячелетних камнях. Нам казалось, что от этой неподвижности в наших жилах остановилась кровь. Все это было до того непохоже на настоящую жизнь, что мы начали сомневаться в нашем существовании. Нас окружал лес камышей. Мы стояли на палубе, как завороженные, как вкопанные, как остолбеневшие. „Нет, это сказка, – сказал Хлебников, – она бывает только раз в жизни“».

На второй день экспедиция нашла то, что искала: заросли лотоса. Участник экспедиции Н. Подъяпольский пишет: «Нам нужно было видеть местонахождение заросли лотоса для того, чтобы впоследствии можно было объявить это место заповедным. Устройство заповедника здесь было признано необходимым для сохранения лотоса от окончательного истребления. На ильмене Дамчике, между речками Быстрой и Коклюй и дальше до взморья, определив положение заросли, мы и наметили место будущего заповедника. Покончив с этим, мы повернули обратно и через Дамчик пошли в Быструю».[12]Поскольку стало очень мелко, участникам экспедиции пришлось пересесть в весельную лодку и так пробираться к морю. Вечером они вернулись на судно и ночью двинулись в обратный путь. Несмотря на кажущееся спокойствие, находиться в дельте было небезопасно. Были слышны пушечные выстрелы, на Каспии хозяйничали англичане. Приходилось даже прикрывать фонарь специальным колпаком, чтобы судно было труднее заметить.

Во время этой двухдневной поездки Хлебников продиктовал Ивневу два манифеста: «Индо-русский союз» и «Азосоюз». В них Хлебников продолжает разрабатывать идеи, намеченные еще в «Кургане Святогора», статье «О расширении пределов...» и «Письме двум японцам». «Общество ставит своей целью защиту берегов Азии от морских разбойников и создание единой морской границы. Мы знаем, что колокол русской свободы не заденет уже европейца. Как и отдельные классы, государства делятся на государства угнетателей и государства порабощенных. <... > К угнетаемым государствам относятся великие народы материка АССУ (Китай, Индия, Персия, Россия, Сиам, Афганистан). Острова – угнетатели, материки – угнетаемые... В Астрахани, соединяющей три мира – арийский, индийский и каспийский, треугольник Христа, Будды и Магомета, волею судьбы образован этот союз. Подлинник начертан на листьях лотоса и хранится в Чаталгее. Постановлением трех хранителем его назначено Каспийское море».[13]

В манифесте «Азосоюз» говорится о принципах, вокруг которых могли бы объединиться народы. Это «политический лучизм, как основа мировоззрения народов Азии»; «молчание – основной принцип в отношениях людей. Человек может сказать человеку слово, когда у него есть, что сказать... Культ совести. Один вечер в неделю беседы о совести».

Стараниями В. А. Хлебникова, Подъяпольского и других был создан Астраханский заповедник – первый заповедник в России. В январе 1919-го Подъяпольский ездил по этому поводу в Москву, где встречался с Луначарским и с Лениным и получил от них «добро» на создание заповедника. В 1927 году директором заповедника стал В. А. Хлебников.

Жизнь Астрахани в окружении этой удивительной природы разительно отличалась от жизни столиц. Многое, что кажется утопией, фантазией, на самом деле имело реальную основу. В заметке «Союз изобретателей», написанной осенью 1918-го, Хлебников писал: «Есть мнение, что возможна выработка „озерных щей“, так как вода высыхающих ильменей насыщена мельчайшими живыми существами и, будучи прокипячена, очень питательна; вкус напоминает мясной отвар. В будущем, когда будет исследована съедобность отдельных видов этих невидимых обитателей воды, каждое озеро с искусственно разведенными в нем невидимыми обитателями будет походить на большую чашку озерных щей, доступную для всех». Исследователь Астраханского края Подъяпольский писал: «Полои особенно богаты пищей для рыбьей молоди. Если взять там воду и рассмотреть ее под сильной лупой, то становится видно то, чем живет вся эта рыбья мелочь... Ученые и специалисты рыбного дела недаром считают полойные площади и ильмени питомниками рыбы».

Жизнь Хлебникова в Астрахани в это неустойчивое время, как ни странно, обретает некоторую стабильность. Он живет в родительском доме и устраивается на службу: в течение почти пяти месяцев Хлебников является штатным сотрудником газеты «Красный воин» (орган Астраханского Военного совета и Губернского Военного комиссариата). Ее редактором был С. Ф. Буданцев. В «Красном воине» Хлебников опубликовал рассказ-воспоминание «Октябрь на Неве», несколько заметок и стихотворений, в частности стихотворение «Воля всем»:

 

Вихрем разумным, вихрем единым

Все за богиней – туда!

Люди крылом лебединым

Знамя проносят труда.

Жгучи свободы глаза,

Пламя в сравнении – холод!

Пусть на земле образа!

Новых построит их голод.

Двинемся, дружные, к песням!

Все за свободой – вперед!

Станем землею – воскреснем,

Каждый потом оживет!

Двинемся в путь очарованный,

Гулким внимая шагам.

Если же боги закованы,

Волю дадим и богам!

 

Хлебников участвовал в первой встрече редакции «Красного воина» с ее читательским активом. На встречу пришли красноармейцы, ставшие корреспондентами газеты. Конечно, материал, который приносили они, разительно отличался от того, который публиковал Хлебников. Вот названия некоторых материалов «специальных корреспондентов»: «Так их! Так!» (Красноармеец Зорин); «Бери винтовку на прицел» (Дядя Вася); «Участь предателя» (Б. Скры-цкий); «Вперед!» (Моряк, гражданин – бывший нижний чин). Хлебников необычайно серьезно относился к работе в газете и хотел, чтобы его идеи, его стихи, его предложения действительно были полезны красноармейцам. Эту деятельность через год он продолжит в Баку, где будет сотрудничать в газетах «Военмор», «Коммунист», а в Персии – в многотиражке «Красный Иран».

Хлебников участвует во всех культурных начинаниях и откликается на все важные научные и культурные события Астрахани. Он собирается издать в Астрахани интернациональный литературный сборник на русском, калмыцком, киргизском, армянском, грузинском, персидском и татарском языках. Объявление о сборнике было напечатано в «Красном воине» 16 октября, а 20 октября в той же газете появилось воззвание «Школа поэтов»: «Вниманию поэтов города Астрахани! Всех народностей! Всех песен! Мы, творцы песен, приподымающие занавес будущего, шествуя впереди, зовем товарищей по художественной работе над звонким словом основать первую в городе Астрахани кузницу слова. Ашуки, банастехцы, баяны, поэтессы, поэты и шеиры, идите на Учредительный сбор поэтов города Астрахани. Первое заседание во вторник от 6 до 7 часов вечера посвящается выработке задачи. Место собрания: Большая Демидовская, дом Поляковых, кв. Хлебникова».[14]Подписано воззвание было «Три поэта». Этими тремя поэтами были Хлебников, Буданцев и Рюрик Ивнев.

Когда Ивнев приехал в Астрахань, они вместе с Хлебниковым пришли к Буданцеву в редакцию «Красного воина». Буданцев встретил их приветливо и тут же пригласил в театр на вечерний спектакль по пьесе о Красной армии. И вот друзья сидят в театре, в ложе редакции «Красного воина». Хлебников – в первом ряду на видном месте. Ивнев рассказывает: «Буданцев, сидевший сзади, решил разыграть поэта. Он шепнул: „Послушай, Велимир, ты слишком высовываешься, а время тревожное. Вокруг Астрахани бродят белые банды... Белые, зеленые и еще черт знает какие. Если паче чаяния они ворвутся в город, мы – военные, будем сражаться, а если нужно, то и умрем. Но ведь ты штатский, зачем тебе рисковать? В театре не только наши друзья, но и скрытые враги. В случае чего – они опознают тебя, и какие-нибудь зеленые или черные анархисты повесят тебя, не посчитавшись с тем, что ты поэт“. Хлебников принял это предупреждение за чистую монету и порывисто откинулся за портьеру ложи. Я не мог удержаться от смеха. Засмеялся и Велимир, поняв, в чем дело, но больше он уже не высовывался из ложи. А после спектакля, который закончился довольно рано, так как город был на военном положении, Буданцев попросил Хлебникова написать отчет об увиденном. Велимир отказывался, говоря, что не умеет писать рецензии, но Буданцев был так настойчив, что Хлебников согласился, и все пошли ко мне писать рецензию на спектакль... За столом, заваленным янтарным виноградом, Хлебников, после небольших попыток, начал вяло писать, потом – более уверенно...

Окончив рецензию, он протянул листки Буданцеву. Тот, улыбаясь, прочел и сказал: „Великолепно! Изумительно! Но только это не имеет никакого отношения ни к пьесе, ни к театру. А впрочем, это все равно пойдет в номер“. И действительно, на другой день рецензия Хлебникова, вернее, его статья, состоявшая из интересных и оригинальных рассуждений о будущих отношениях между Востоком и Западом, появилась в „Красном воине“. Подписана она была – „В. Х.“. А перед статьей от имени Хлебникова было несколько буданцевских фраз о самом спектакле».

9 ноября в Астрахани открылся Народный университет (именно на его открытие Ивнев приехал в Астрахань). Хлебников откликнулся на это событие двумя материалами: маленькой заметкой и пространным очерком. Для «Красного воина» была написаны уже упоминавшаяся нами статья «Союз изобретателей» и статья «Лебедия будущего». Лебедия – древнее название местности между Доном и Волгой. В этой статье сформулирована идея еще одного утопического проекта Хлебникова, из которого на самом деле довольно много осуществилось. «Новинки земного шара, дела Соединенных Станов Азии» должны будут, по мысли Хлебникова, печататься «тенепечатью на тенекнигах». «Некоторые, вдохновленные надписями тенекниг, удалялись на время, записывали свое вдохновение, и через полчаса, брошенное световым стеклом, оно, теневыми глаголами, показывалось на стене». Далее Хлебников говорит о том, что авиация будет применяться в земледелии. В конце этой статьи он пишет про заповедники: «Лучшим храмом считалось священное место пустынного бога, где в отгороженном месте получали право жить, умирать и расти растения, птицы и черепахи. Было поставлено правилом, что ни одно животное не должно исчезнуть. <...> Крылатый творец твердо шел к общине не только людей, но и вообще живых существ земного шара. И он услышал стук в двери маленького кулачка обезьяны».

Возможно, при участии Хлебникова был написан еще ряд статей для этой газеты. 20 декабря опубликована заметка «Открытие художественной галереи» за подписью «Веха». Возможно, это коллективный псевдоним Веры и Велимира Хлебниковых. Заметка посвящена чрезвычайно важному для Астрахани событию: в октябре купец П. Догадин передал государству свое художественное собрание «в интересах создания Художественного музея в г. Астрахани и с целью тем самым способствовать поднятию культурного уровня рабочего населения г. Астрахани». С этим событием связана еще одна заметка за подписью «Веха» – «Астраханская Джиоконда». В ней идет речь о «Мадонне Бенуа», или «Мадонне с цветком» Леонардо да Винчи. Эта картина ранее входила в собрание астраханского купца Сапожникова, и автор (или авторы) заметки выразили мнение, что картина теперь является народным достоянием Астрахани.

15 января 1919 года в Астрахани начал работу третий Съезд Советов Астраханского уезда. 22 января с подписью «Веха» в «Красном воине» появилась статья, посвященная этому событию. Речь в ней идет в основном о надвигающемся голоде среди рыбацкого населения. По стилю она близка тому, что будет писать Хлебников о голоде в Поволжье через два года.

Жизнь в Астрахани становилась все труднее. К продовольственному кризису прибавилась начинающаяся эпидемия тифа. В январе 1919-го в город приехал Киров, власть перешла в руки Временного военно-революционного комитета. В это время армия Врангеля начинает наступление на Царицын. Главнокомандующим Вооруженными силами юга России стал Деникин. К февралю в Астрахани отсутствовала мука, не было свежей рыбы, мяса. Временный комитет жестоко подавил мятеж 10–13 марта.

Эти события коснулись и семьи Хлебниковых. В это время в семье происходит раскол. Сестра Екатерина была зубным врачом и практиковала в квартире, где у нее был свой кабинет. Большая комната была занята под приемную для пациентов, в ней ночевал Велимир. Работая ночами, он часто долго не поднимался с дивана в приемной. Его заспанный и всклокоченный вид мог напугать пациентов. Екатерина начинает войну с братом, который, по ее мнению, разгоняет пациентов и не уважает ее труд. Раздражение сестры росло: из шестерых членов семьи зарабатывают только отец и она.

Первыми не выдержали младшие – Шура и Вера. Взяв ружье, удочку, кастрюлю и немного муки, они сбежали из родительского дома на маленький необитаемый остров в дельте Волги. Там Шура охотится и рыбачит, Вера готовит. Однажды их навестил отец. К несчастью, в тот самый день местная ЧК выискивала скрывавшихся в камышах дезертиров. Чекисты решили, что Шура – белый офицер. В результате арестовали всех троих. Каким-то чудом им удалось избежать расстрела.

Тем временем друзья Хлебникова в Москве озабочены изданием его произведений. В октябре 1918 года объединение футуристов ИМО (Искусство молодых), куда входили Маяковский, Брик и другие, подписало договор с Литературно-издательским отделом Наркомпроса на издание произведений Хлебникова. Тогда же была выпущена «революционная хрестоматия футуристов» «Ржаное слово» с предисловием Луначарского. Там Маяковский поместил два старых стихотворения Хлебникова («Заклятие смехом» и «Вселенночку зовут мирея полудети...»). Вышла «Газета футуристов» – первый и единственный номер. В ней принимали участие Бурлюк, Каменский и Маяковский. В газете прославлялась революция, хотя, конечно, это был некий идеализированный образ мировой революции. Авторам казалось, что их произведения – это как раз то, что нужно для чтения народным массам.

Василий Каменский в своей книге «Жизнь с Маяковским» пишет: «Нам казалось возможным любой город, любое селение превратить в изумительную картину красочного праздника искусства и таким образом приблизить народ к достижениям художественного мастерства». Только по прошествии нескольких лет выяснилось, что представления об искусстве, о том, «что такое хорошо и что такое плохо» у партии большевиков и у левых художников и поэтов сильно различаются. Тогда Н. Н. Пунин скажет: «Мой роман с революцией кончился».

Ранней весной 1919 года Хлебников едет в Москву с намерением заняться издательскими делами. Казалось, ничто не сможет помешать выходу его книги. В феврале Маяковский представил Луначарскому список книг, предложенный ИМО, и среди них – сборник Хлебникова. План был одобрен. Книга так и не вышла, но усилий для ее издания было приложено немало. Редактирование Маяковский поручил Р. Якобсону. Вместе с Якобсоном Хлебников составил список своих вещей. Туда вошло практически все, опубликованное Хлебниковым, в том числе изданное Бурлюком.

Для этой книги Хлебников написал предисловие «Свояси» (название предложил Якобсон), где постарался ясно и доходчиво объяснить принципы своей работы. В нем он говорит о своей работе с языком, о «первом» и «втором» отношении к слову. Он говорит о своей работе с числами: «В последнее время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной». Несколько строк он посвящает каждому своему произведению. Хлебников особо выделяет раздел «мелких стихотворений». Это словосочетание можно считать авторским жанровым определением. В предисловии Хлебников пишет: «Мелкие вещи тогда значительны, когда они так же начинают будущее, как падающая звезда оставляет за собой огненную полосу». Сам Хлебников предлагал для вступительной статьи название «Моями», но в конце концов остановились на названии, предложенном Якобсоном.

Встречались они у Якобсона (он жил в Лубянском проезде рядом с Маяковским) или у Бриков. Якобсон, подобно Каменскому, считал, что Хлебников немножко побаивался, сторонился Бриков, хотя, когда поэт жил в Москве, они помогали ему, «подкармливали» его. С Маяковским отношения были совсем другими. Хлебников старше Маяковского, и тот всегда признавал Хлебникова своим учителем. В то же время относился Маяковский к нему несколько настороженно, особенно в последние годы, восторгался отдельными хлебниковскими строками. Якобсон вспоминает такой случай: когда он работал с хлебниковскими рукописями, подошел Маяковский и увидел такие строки: «Из улицы улья / Пули как пчелы / Шатаются стулья...» Маяковский это прочел и сказал: «Вот если бы я умел писать, как Витя...»[15]

Отношение Хлебникова к Маяковскому было иным. Велимир относился к своему младшему другу с неизменной нежностью и искренностью. Это хорошо видно в его стихотворных обращениях:

 

Ну, тащися, Сивка, по этому пути

Шара земного, – Сивка Кольцова, кляча Толстого.

Кто меня кличет из Млечного Пути?

А? Вова!

В звезды стучится!

Друг! Дай пожму твое благородное копытце!

 

Многие стихи Хлебникова 1919 года непосредственно связаны с кругом Маяковского и Бриков. Однажды у Бриков в гостях были Маяковский, Хлебников, Якобсон, Пастернак и Нейштадт. Сначала зашел разговор о «поэтическом зрении». Потом предложили играть в буриме с одним условием: изображать лишь то, что находится в комнате. В игре приняли участие все, включая Велимира. В результате о заданных рифмах он позабыл, но стихотворение получилось интересное:

 

Напитка огненной смолой

Я развеселил суровый чай,

И Лиля разуму «долой»

Провозглашает невзначай.

И пара глаз на кованом затылке

Стоит на страже бытия.

Лепешки мудрые и вилки,

Цветов кудрявая и смелая семья.

Прозрачно-белой кривизной

Нас отражает самовар,

Его дыхание и зной,

И в небо падающий пар —

Всё бытия дает уроки,

Закона требуя взамен потоки.

 

Как вспоминает Нейштадт, «чай был без сахара, суровый. Хлебникову (он промочил ноги) влили в стакан для профилактики чего-то крепкого. На столе стояло блюдо с ржаными лепешками, лежали вилки».[16]А Якобсон пишет, что Хлебников по поводу чая с ромом сказал: «Какой это был гениальный человек, который придумал, что можно пить чай с ромом».

Хлебникова, как мы уже неоднократно видели, «приручить» было невозможно. Родственными и дружескими заботами он неизменно пренебрегал, когда всё, казалось бы, складывалось хорошо. Лиле Брик тоже не удалось сделать из Хлебникова добропорядочного литератора и обывателя. Впрочем, Велимир возвращался и к родителям, и к друзьям так же неизменно и внезапно, как исчезал из их поля зрения. Когда в конце 1921 года он вновь появился в Москве у Маяковского, тот не удивился, а воспринял это как должное и опять – в меру своих сил – стал помогать другу.

К предполагаемому изданию сочинений Хлебникова Р. Якобсон пишет вступительную статью – первое серьезное исследование хлебниковского творчества.[17]В основном исследование посвящено поэтике и анализу языка произведений Хлебникова. В первой редакции статья называлась «Опыт поэтической диалектологии». Так же как Шкловскому творчество Хлебникова в свое время дало возможность сформулировать многие проблемы поэтического языка (в том числе те, над которыми будет работать ОПОЯЗ), так теперь Якобсон формулирует многие проблемы лингвистики, далеко выходящие за рамки исследования собственно хлебниковского творчества. Правда, исследование Шкловского послужило толчком многим «опоязовским» исследованиям и было благосклонно там принято, а исследование Якобсона вызвало в Московском лингвистическом кружке много возражений, и в дальнейшем это объединение отказалось выпустить его под своей маркой.

Пока весной 1919 года Хлебников с Якобсоном активно трудятся над книгой, возникает много других совместных проектов. Еще в конце 1918 года при Московском отделе изобразительных искусств возникло Международное бюро во главе с наркомом просвещения Луначарским. Задачей Бюро было объединять передовых бойцов армии искусства во имя новой всемирной художественной культуры. Одной из первых инициатив Международного бюро должно было стать издание журнала. По предложению Казимира Малевича журнал назвали «Интернационал искусства».

Готовить журнал взялся Сергей Поляков, в прошлом издатель одного из лучших символистских изданий – журнала «Весы». Поэтому принять участие в журнале изъявили желание даже поэты-символисты Вячеслав Иванов и Андрей Белый. В основном же там предполагалось печатать художников и искусствоведов «левых» направлений: Малевича, Татлина, Матюшина, Пунина, Брика и самого наркома Луначарского. К этой работе с воодушевлением присоединился Хлебников. Еще недавно он писал открытое письмо японским юношам и его никто не услышал, теперь же Международное бюро пишет воззвание к итальянским, американским, французским художникам; уже получены ответы от художников Австро-Венгрии и Германии. Хлебникову, да и не только ему, казалось, что самые смелые проекты завтра же начнут осуществляться. На заседании, состоявшемся 10 апреля, было принято предложение Хлебникова: ходатайствовать о предоставлении членам Бюро права обращаться по делам искусства по радио. Таким образом, хлебниковская утопия «Радио будущего» была продумана уже в 1919 году.

Специально для «Интернационала искусства» Хлебников пишет несколько статей, где, как и в «Свояси», подводит итог сделанному и объясняет принципы своей работы. Это, прежде всего, статья «Художники мира» – обобщение изложенного в статьях «З и его околица», «Разложение слова», «О простых именах языка», «Азбука ума» и других. Хлебников пишет: «На долю художников мысли падает построение азбуки понятий, строя основных единиц мысли, – из них строится здание слова. Задача художников краски дать основным единицам разума начертательные знаки. <...> Простые тела языка – звуки азбуки – суть имена разных видов пространства, перечень случаев его жизни. Азбука, общая для многих народов, есть краткий словарь пространственного мира, такого близкого вашему, художники, искусству и вашей кисти». В статье дан перечень согласных русского алфавита (19 единиц) и их толкование. В статьях «Голова вселенной» и «Колесо рождений» развиваются идеи, изложенные ранее в статьях «Время – мера мира», «Новое учение о войне», «Закон поколений» и других. Хлебников говорит о числовых закономерностях, связывающих как судьбы вселенной, планет, государств, так и судьбы отдельных людей. В этих статьях он оперирует числом 365 («год богов»).

Идеи Хлебникова перекликаются с идеями Татлина, Малевича, Пунина. В том же 1919 году в статье «О памятниках» Пунин говорит, как можно использовать радио, причем формулирует свои мысли почти теми же словами, что и Хлебников. В свою очередь Хлебников как настоящий государственник уже давно задумывался о роли памятников. Еще до революции он говорил о том, что установка памятников – дело не только государственной, но и общемировой важности. Он предлагал «основать мировое правительство украшения земного шара памятниками, работая над ним (памятником. – С. С.) как токарь... Признать основным правилом памятника, что место рождения человека и его памятник должны стоять на разных концах земной оси». Поэтому на главной площади Вашингтона может быть воздвигнут памятник китайцам Хи и Хо, «государственным наблюдателям неба, казненным за рассеянность», Монблан надо украсить головой Гайаваты, Анды – головой Бурлюка, утесы Никарагуа – головой Крученых. Эти идеи также очень близки некоторым членам Бюро. В том же году Отдел ИЗО Наркомпроса поручает художнику Владимиру Татлину разработать проект «Памятника 3-му Коммунистическому Интернационалу». Татлин немедленно приступил к работе, и вскоре проект был готов.

Татлин был тогда председателем Московской художественной коллегии Отдела ИЗО, а еще в 1917 году Хлебников предложил ему войти в общество Председателей земного шара. По большому счету, это были должности одного порядка. Никакой реальной власти, никакой возможности влиять на политическую или социальную ситуацию у Татлина на этих «должностях» не было. Что же касается искусства XX века, то тут влияние и Татлина, и Хлебникова бесспорно. Татлин едва ли хорошо представлял себе, что такое Третий Интернационал, однако его знаменитая «Башня», по замыслу превосходившая в полтора раза по высоте Эйфелеву башню, явилась едва ли не самым грандиозным проектом всего русского авангарда. Разумеется, проект этот остался неосуществленным. Художественная общественность внимательно следила за тем, как продвигаются дела у Татлина. Объяснить устройство, назначение и смысл памятника взялся Николай Пунин, также мало знакомый с самим Третьим Интернационалом.

По мысли Татлина и Пунина, это гигантское сооружение должно стоять на одной из центральных площадей. Башня будет представлять собой вращающуюся конструкцию нескольких уровней: нижний уровень – вращающийся куб. Он вращается со скоростью один оборот в год. Это огромное помещение, где будут располагаться органы законодательной власти, проходить заседания интернациональных съездов. Второй уровень – вращающаяся пирамида. Она вращается со скоростью один оборот в месяц, и в ней могут находиться исполнительные органы Интернационала. Наконец, верхний уровень – вращающийся цилиндр, который совершает один оборот в сутки. Там может помещаться пресса. И куб, и пирамида, и цилиндр будут выполнены из стекла, так что каждый гражданин сможет видеть все происходящее там.

Читая это описание, вспоминается утопия Хлебникова «Мы и дома»: стеклянные комнаты-каюты, железо-стеклянные дворцы, дома-остовы, двигающиеся архитектурные формы. И для Хлебникова, и для Татлина будущая жизнь предстает в гармонии технического прогресса и природы, естественных потребностей человека. Эти идеи, совершившие революцию в искусстве, в тот момент казались сродни революции социальной. Пунин писал: «Я спрашиваю, какая разница между Третьим Интернационалом и рельефом Татлина или „Трубой марсиан“ Хлебникова? Для меня никакой. И первое, и второе, и третье – новые формы, которым радуется, играет и применяет человечество».[18]

Разницу пришлось увидеть довольно скоро. Николай Пунин будет арестован в 1949 году и погибнет в одном из лагерей ГУЛАГа в 1953 году. Его могила в Абези находится рядом с могилой выдающегося русского философа Льва Карсавина, умершего там же годом ранее. Владимир Татлин умрет своей смертью в том же 1953 году, всеми забытый. В последние двадцать лет жизни он занимался в основном сценографией, но и в этой области осуществить удавалось не очень много. Критики писали, что его работы имеют антинародный характер и могут радовать только «безродных космополитов».

Но если в 1919–1920 годах и Татлин, и Пунин еще полны надежд и радостно занимаются организационной работой в Москве и Петрограде, то Хлебников очень скоро увидит красный террор в его самом ужасном обличье. При этом Хлебников заводит самые невероятные знакомства, бесстрашно исследуя глубины каждой человеческой души. Его притягивают к себе чудаки и странники, авантюристы и мечтатели – все, кто не замыкается в узком мирке мещанского благополучия. Больше всего Хлебников не любил тех, «чье самолюбие не идет дальше получения сапог в награду за хорошее поведение».

 



[1]

[2]

[3]

[4]

[5]

[6]

[7]

[8]

[9]

[10]

[11]

[12]

[13]

[14]

[15]

[16]

[17]

[18]

Rambler's Top100
Hosted by uCoz