Глава девятнадцатая
     КАК СДЕЛАТЬ “ПЛИЗЗ”
     Целую неделю мы не получали никаких вестей из “Дворца”, и Артур опасался, что мы можем вообще “утратить их благорасположение”. И когда в воскресенье утром мы собирались в церковь, я охотно принял его предложение попутно заехать за Графом, который, как говорили, был не совсем здоров.
     Эрик, прохаживавшийся в саду, кратко отрапортовал нам об “инвалиде”, который всё еще лежит в постели, и леди Мюриэл ухаживает за ним.
     — А вы не хотите поехать с нами в церковь? — спросил я.
     — Нет, благодарю вас, — галантно отвечал он. — Видите ли, это — как бы поточнее сказать — не по моей части. Я согласен, что это — необходимое учреждение, но — для бедных. Если бы я был среди своих, тогда бы волей-неволей мне пришлось бы тащиться в церковь. Но здесь меня никто не знает, и, я полагаю, мне простительно не слушать эту занудную проповедь. К
тому же сельские священники ужасно туны!
     Артур не проронил ни слова, пока мы не отъехали на приличное расстояние. Тогда он едва слышно
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     произнес: “Где двое или трое соберутся во имя Мое, там Я пребуду посреди них”.
     — Да-да, — кивнул я. — Это, без сомнения, принцип, на котором зиждется церковь.
     — Когда он всё же заглядывает в церковь (наши мысли опережали слова, и поэтому беседа наша носила несколько эллиптический характер), — я надеюсь, он хотя бы повторяет слова “Верую во Святую Соборную...”
     Тем временем мы уже входили в маленькую уютную церковь, в которую широкой рекой вливались верующие: по большей части рыбаки и члены их семейств.
     Служба наверняка показалась бы современному эстету-модернисту — и тем более утонченному религиозному эстету — грубой и холодной; но на меня, мало знакомого с новейшими “достижениями” Лондонской церкви, возглавляемой soi-disant* “католическим” пастором, она подействовала как нельзя более умиротворяюще.
     Правда, в ней не было пышных театральных процессий или смазливых юных хористов, изо всех сил старающихся не уронить себя перед строгими очами всей конгрегации. Молящиеся сами принимали участие в общей молитве и горячо подпевали без всякой помощи искусства, если не
считать нескольких красивых голосов, выделявшихся в их нестройном пении, не давая пастве совсем сбиться с тона.
     Зато здесь не было и в помине того холодного убийства благородной мелодики, заключенной в Библии и Литургии, путем мертвящего монотонного про-
     * Soi-disant (франц.) — так называемый, мнимый.
     XIX. Как сделать “Плизз”
     говаривания текста без малейшего следа чувства, словно его читает механическая говорящая кукла.
     Нет, молящиеся здесь именно молились, тексты — читались, а проповедь, венчавшая службу, именно произносилась. И когда мы выходили из церкви, я поймал себя на том, что невольно произносил слова Иакова, когда он “пробудился от сна”: “Поистине, Господь пребывает на месте сем! Поистине это дом Божий, врата неба!”
     — Да, — проговорил Артур, словно отвечая на мои мысли, — все эти пышные службы “высокой” церкви быстро превращаются в чистой воды формализм. Всё больше и больше верующих начинают воспринимать их как некий “спектакль”, на котором они всего лишь присутствуют как зрители. А уж для маленьких мальчиков-алтарников они просто пагубны! Они ведут себя на них как эльфы из балаганной пантомимы. Разряженные в пух и прах, они совершают бесконечные входы и выходы из алтаря, и неудивительно, что они, снедаемые тщеславием, держатся как надменные маленькие денди!
     Зайдя по пути из церкви к Графу, мы нашли его с леди Мюриэл в саду. Эрик ушел прогуляться.
     Мы присоединились к ним, и вскоре наш разговор опять перешел на проповедь, которую мы только что выслушали. Ее темой
был самовлюбленный эгоизм.
     — Боже, как мы все переменились с тех пор, — заметил Артур, — когда Пэйли дал свое крайне эгоистическое определение добродетели: “это побуждение делать добро ближнему из страха перед Богом и ради снискания вечного блаженства”!
     Леди Мюриэл пристально поглядела на него. Интуиция безошибочно подсказала ей то, чему меня на-
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     учил долгий опыт общения с Артуром: чтобы заставить его высказать самые сокровенные свои чувства, нужно не поддакивать ему и не спорить, а просто слушать.
     — В те времена, — продолжал он, — все помыслы людей буквально затопила громадная приливная волна эгоизма. Добро и Зло странным образом превратились в Прибыль и Убыток, а религия стала своего рода коммерческой
сделкой. И мы должны быть благодарны нашим священникам за то, что они пытаются воскресить в нас более возвышенный взгляд на жизнь.
     — Но разве обо всем этом не сказано в Библии? — удивленно спросил я.
     — Сказано, но не во всей, — отвечал Артур. — В Ветхом Завете, несомненно, главными мотивами поступков являются воздаяния и наказания. Такое учение больше подходит детям, и израильтяне в ту эпоху, по-видимому в интеллектуальном плане были малыми детьми. В раннем детстве мы тоже воспитываем детей таким
же образом, но стремимся как можно раньше взывать к их врожденному чувству Добра и Зла; когда же этот этап пройден, мы обращаемся к высшей побудительной силе — к стремлению уподобиться Высшему Благу и соединиться с Ним. По моему суждению, сущность учения Библии в целом начинается со слов “и будешь ты долголетен на земле” и завершается призывом: “будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен есть”.
     После этих слов наступила небольшая пауза, и Артур обратился к несколько иной теме.
     — Взять к примеру гимнографическую литературу. Боже, до какой степени она напичкана эгоизмом! Право, трудно найти более яркие свидетельства духовной деградации, чем современные духовные гимны!
     XIX. Как сделать “Плизз”
     Я прочел строфу:
     За всё, что отдавать я рад Тебе —
     воздашь Ты во сто крат!
     И воспевать тебя я рад,
     Подателя всех благ!
     — Да, — грустно поморщился он, — строки весьма и весьма типичные. Вот и на последней проповеди о пользе благотворительности я не мог отделаться от той же мысли. Приведя уйму доводов в пользу благотворительности, проповедник заявил: “к тому же всё, что вы жертвуете, вернется к вам сторицей!” Что, если столь бессмысленный аргумент предложить человеку, по-настоящему понимающему, что такое самопожертвование и способному проявлять великодушие и даже героизм! Вспомним первородный грех! — продолжал он, и в его голосе все заметнее слышалась досада. — Разве можно найти большее доказательство первородного Милосердия к нашему народу, чем тот поразительный факт, что религия, которую мы исповедуем, на протяжении двух последних веков выродилась в некую коммерческую спекуляцию, а мы вопреки всему не утратили веру в Бога?!
     — Ну, так не может долго продолжаться, — спокойно заметила леди Мюриэл, — если оппозиция не будет оставаться безгласной, если не произойдет то, что французы называют la cloture*. Тогда в каждом зале, аудитории или просто дружеском кругу этот вопрос будет горячо обсуждаться, не так ли?
     * La cloture (франц.) — прекращение прений.
     
213
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Хотелось бы надеяться, — отозвался Артур. — И хотя я вовсе не жду, что у нас вскоре будут узаконены “скандалы в благородном семействе”, то бишь церкви, я просто хочу сказать, что сегодня священники обладают огромной привилегией, которую не всегда заслуживают и которой подчас ужасно злоупотребляют. Мы возводим нашего пастора на кафедру и заявляем ему: “Ну, вот, можете стоять здесь и целые полчаса говорить все что вам заблагорассудится. Мы постараемся не прерывать вас ни единым словом! Можете говорить всё что хотите!” И что же мы получаем взамен? Пустопорожние разглагольствования, да еще такие, что, доведись вам услышать их за обедом, вы непременно скажете: “Он что, за дурака меня считает?”
     Возвращение Эрика с прогулки
как-то сразу оборвало прилив красноречия Артура, и, поболтав еще минут пять о каких-то незначащих пустяках, мы откланялись. Леди Мюриэл проводила нас до ворот.
     — Вы заставили меня о многом задуматься, — серьезным тоном проговорила она, подавая Артуру
руку. — Весьма признательна вам за визит!
     Во вторник, когда Артур почему-то не захотел пойти со мной, я решил отправиться на прогулку, резонно рассудив, что не станет же он целый день сидеть за книгами, и я скорее всего увижусь с ним во Дворце за вечерним чаем. На обратном пути я подошел к станции как раз в то время, когда показался вечерний поезд. Я спустился вниз, чтобы посмотреть, не приехал ли он. Увы, когда поезд отошел от перрона, платформа была совершенно пуста, и я вспомнил, что если я хочу поспеть к Графу к пяти часам, мне надо поторапливаться.
     
214
     XIX. Как сделать “Плизз”
     Подойдя к краю платформы, откуда начиналась шаткая деревянная лестница, ведущая наверх, я заметил двух пассажиров, которые, надо полагать, только что приехали, но странным образом ускользнули от моих глаз. Это были молодая дама и маленькая девочка; первая, насколько я мог судить по ее одежде, была гувернанткой, присматривавшей за малышкой, благородное личико которой лучше всякого платья свидетельствовало о том,
что его обладательница принадлежит к более высокому классу, чем ее попутчица.
     Личико девочки отличалось изяществом, но было усталым и печальным, являя собой повесть (я уже собрался прочесть ее) о болезнях и страданиях, переносимых кротко и терпеливо.
В руке бедняжка держала маленький костыль и стояла, подняв головку и глядя на длинную лестницу, словно набираясь сил и смелости для столь трудного подъема.
     Говорят, в жизни есть вещи, которые происходят сами собой, автоматически, под действием рефлексов, как сказал бы физиолог (имея в виду, без сомнения, действие без рефлексии, подобно тому как латинское “lucus” происходит от “а поп lucendo”). Так вот, одним из таких действий было желание зажмуриться, словно мне что-то попало в глаз, а другим — побуждение сказать: “Можно, я подниму малышку по лестнице?” Признаться, мысль о том, чтобы предложить помощь, пришла мне чуть позже: руководствуясь первым побуждением, я просто-напросто предложил ее и, прислушиваясь к собственному голосу, удивился этому неожиданному открытию. Служанка сделала паузу, в раздумье поглядывая на меня, а затем обратилась к малышке.
     215
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     Ты не против, солнышко? — спросила она девочку. К счастью, у ребенка не возникло ни тени сомнения.
     — Пожалуйста! — только и сказала она, и на ее усталом личике заиграла слабая улыбка. Я со всей мыслимой осторожностью поднял ее на руки, и ее крошечная ручка доверчиво обвилась вокруг моей шеи.
     Девочка оказалась совсем легкой — настолько легкой, что мне в голову пришла забавная мысль о том, что мне даже легче подниматься с малышкой на руках, чем без нее; и когда мы вышли на дорогу, изрезанную колеями и вывороченными булыжниками, — всё это представляло немалые трудности для бедного ребенка—я незаметно для себя проговорил: “Давайте я лучше перенесу ее через все эти ухабы!”, не успев даже мысленно представить себе логическую связь между этими колеями и моей нежной ношей.
     — Боюсь, это слишком затруднит вас, сэр! — воскликнула гувернантка. — По ровному она вполне дойдет и сама!
     Но крошечная ручка, обвившаяся вокруг моей шеи, оказалась убедительнее любых доводов. Мне осталось только сказать:
     — Да она легкая как перышко. Я еще немного понесу ее. Нам как раз по пути...
     Гувернантка более не возражала; в этот момент я услышал голос какого-то мальчугана, босого, с метлой через плечо, который носился по дороге прямо перед нами, делая вид, что подметает ее.
     — Дайте нам полпеееенни!* — канючил маленький пострел, широко усмехаясь во все свое грязное личико.
     * Полпенни = 2 фартингам, 1 пенни = 4 фартингам, 1 шиллинг = 12 пенсам, 1 фунт стерлингов 10 шиллингам.
     
2/6
     XIX. Как сделать “Плизз”
     Никаких полпенни! — воскликнула маленькая леди у меня на руках. Слова показались мне излишне суровыми, но интонация была как нельзя более благородной. — Это просто маленький проказник! — и она рассмеялась таким серебристым и нежным смехом, который я не слыхивал ни от кого, кроме Сильвии. К вящему моему изумлению, мальчик тоже захохотал вместе с ней, словно между ними существовала давняя симпатия. Затем он подбежал к дыре в заборе и исчез.
     Буквально через несколько минут он вернулся обратно, уже без метлы, держа в руке Бог весть откуда взявшийся букет цветов.
     — Купите букетик! Хороший букетик! Всего полпенни! — кричал он заунывным тоном профессионального нищего.
     — Не покупайте у него ничего! — таков был эдикт Ее Высочества. Она со смешанным чувством волнения и любопытства взглянула на мальчишку, бегавшего у ее ног.
     В этот момент я взбунтовался и перестал обращать внимание на повеления монаршей особы. Упускать такие чудесные цветы, и притом совершенно незнакомые мне, из-за прихоти девчонки, пусть даже императорской крови, было просто грешно! Я не раздумывая купил букет, и мальчуган, засунув полпенни за щеку, перекувырнулся через голову. Глядя на него, можно было подумать, что человеческий рот — самый удобный на свете кошелек.
     С каждой минутой удивляясь все больше и больше, я принялся рассматривать цветы; среди них не оказалось ни одного, который бы мне доводилось видеть прежде. Затем я обернулся к гувернантке.
     
2IJ
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Неужели такие цветы свободно растут здесь? Я никогда не видел ничего подоб... — но слова так и замерли у меня на губах. Гувернантка бесследно исчезла!
     — Если хотите, можете опустить меня на землю, — тихо промолвила Сильвия.
     Я молча повиновался, спрашивая себя:
     — А может, это сон?
     Затем я заметил, что по обеим сторонам шагают Бруно и Сильвия, крепко держа меня за руки, как символ доверчивого детства.
     — Ба, да вы очень выросли с тех пор, когда мы виделись в последний раз! — начал я. — Мне кажется, нам неплохо бы познакомиться еще раз. Знаете, я никогда не видел большую часть вас!
     — Отлично! Давайте познакомимся! — с готовностью отозвалась Сильвия. — Это Бруно. Оно не слишком длинное, верно? У него всего одно имя!
     — Неправда, у меня есть и второе! — запротестовал мальчик, укоризненно взглянув на юную Церемониймейстершу. — Оно звучит — Эсквайр!
     — Ах, да, разумеется, — согласилась Сильвия. — Я было и забыла. Бруно, Эсквайр!
     — Так, значит, вы пришли ко мне, дети? — удивился я.
     — А помните, я сказала, что мы придем во Вторник? — отвечала Сильвия. — Ну, что, теперь мы выглядим совсем как обычные дети, а?
     — В самый раз! То, что надо! — отозвался я (мысленно добавив “хотя на самом деле — ничего общего!”). — А что сталось с гувернанткой?
     — Она исчезла! — преспокойно отвечал Бруно.
     — Что же, выходит, она — такое же эфирное
создание, как вы с Сильвией?
     
218
     XIX. Как сделать “Плизз”
     — И да и нет. Ее, оказывается, нельзя трогать. Если вы наткнетесь на нее, вам будет плохо!
     — Я думала, вы сами это заметите, — проговорила Сильвия. —Дело в том, что Бруно не нарочно толкнул ее, она ударилась о телеграфный столб и разбилась на две половинки. Но вы, видно, смотрели в другую сторону.
     Я понял, что упустил поразительное событие: еще бы, проглядеть, как гувернантка разбилась “на две половинки!” Такое можно увидеть
только раз в жизни!
     — А когда вы догадались, что это Сильвия? — спросил Бруно.
     — Сразу, как только она стала Сильвией, — отвечал я. — И как же вы справились с гувернанткой?
     — Это всё Бруно, — проговорила Сильвия. — Он прозвал ее “Плизз”.
  
   — И как же ты сделал “Плизз”?
     — О, Профессор научил меня, — важно отвечал Бруно. — Набираешь в грудь побольше воздуха...
     — Ах, Бруно! —укоризненно заметила Сильвия. — Профессор ведь просил никому не рассказывать!
     — Но кто же мог дать ей голос? — спросил я.
     — Боюсь, это слишком затруднит вас, сэр! По ровному она вполне дойдет и сама!
     Я удивленно поглядел по сторонам, пытаясь понять, кто же это мог сказать. Бруно лукаво покосился на меня.
     — Я, кто же еще! — победно объявил он своим обычным голосом.
     — Э, да она и впрямь отлично ходит по ровному, — заметил я. — И мне кажется, я и был тем самым Ровным.
     Тем временем мы подошли к Дворцу.
     — Здесь живут мои друзья, — сказал я. — Хотите зайти к ним на чашечку чая?
     
2J9
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Бруно так и подпрыгнул от радости, а Сильвия вежливо согласилась:
     — Да, пожалуй. Ты ведь не прочь выпить чаю, Бруно, верно? Он забыл вкус чая с тех самых пор, — пояснила она, обращаясь ко мне, — как мы покинули Чужестранию.
     — Да и там мы не пили хорошего чая! — воскликнул Бруно. — Вечно он был жидким, как вода!
     
Глава двадцатая
     ЛЕГКО ПРИХОДИТ - ЛЕГКО И УХОДИТ
     Леди Мюриэл приветливо улыбнулась нам, но ей всё же не удалось скрыть тень удивления, мелькнувшую в ее улыбке при виде моих спутников.
     Я представил их ей в полном соответствии с этикетом. — Это Сильвия, леди Мюриэл. А это — Бруно.
     — Это фамилии. А как их зовут по имени? — спросила она; глаза у нее так и сверкали.
     — Видите ли, — отвечал я, — это и есть имена.
     Она засмеялась, очевидно, думая, что я собираюсь подшутить над ней, и принялась целовать детей — приветствие, на которое Бруно с готовностью подставил щечки, а Сильвия отвечала таким же нежным поцелуем.
     Пока леди Мюриэл и Артур (который успел приехать раньше меня) подали детям чай и печенье, я попытался заговорить с Графом, но тот почему-то был безучастным и весьма рассеянным, так что мои попытки не увенчались особым успехом. Наконец его неожиданный вопрос объяснил мне причину столь странной нелюбезности Графа.
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Не позволите ли взглянуть на ваш букет?
     — О, сделайте одолжение! — отвечал я, протягивая ему букет. Насколько мне было известно, любимым занятием хозяина была ботаника, а цветы казались мне такими загадочными и таинственными, и я ужасно хотел услышать мнение знатока о них.
     Увы, растерянность Графа не исчезла и тогда, когда он взял букет в руки. Наоборот, разглядывая их со всех сторон, он был просто поражен, и его волнение с каждой минутой становилось всё сильней и сильней.
     — Ну, эти наверняка из Центральной Индии! — проговорил он, откладывая часть цветов в сторону. — А эти огромная редкость даже там; я никогда и нигде не видел ничего подобного... Эти два — из Мексики, а этот... (он с нетерпением схватил цветок и поднес его к окну; лицо его так и горело от волнения), — ...я почти уверен, но на всякий случай у меня здесь под рукой Ботанический справочник по растениям Индии... — С этими словами он взял с полки огромный том и принялся дрожащими пальцами перелистывать страницы. — Да, так и есть! Точь-в-точь, верно? Это цветок анчара, который обычно растет только в непроходимых джунглях. Любопытно, что цветок, едва распустившись, вянет и меняет цвет настолько
быстро, что его невозможно донести хотя бы до опушки леса. А этот в полной красе! Скажите пожалуйста, где вы раздобыли эти сокровища? — с жадным интересом обратился он ко мне.
     Я взглянул на Сильвию; та, не проронив ни слова, приложила пальчик к губам
, а затем, поманив Бруно за собой, выбежала в сад. Я нежданно-негаданно очутился в положении защитника, который вдруг лишился двух самых главных свидетелей.
     XX. Легко приходит
- легко и уходит
     Позвольте преподнести вам цветы! — наконец (на худой конец) проговорил я, чтобы хоть как-то выйти из неловкого положения. — Вы ведь разбираетесь в них куда лучше, чем я!
     — Весьма признателен вам за подарок! Однако вы еще не рассказали мне... — начал было Граф, но в этот момент, к огромному моему облегчению, наш разговор прервался, ибо появился Эрик Линдон.
     Артура, насколько я заметил, появление этого гостя вовсе не обрадовало. Его лицо сразу же помрачнело, и он, немного отодвинувшись на своем кресле, более уже не принимал участия в разговоре, который поддерживали теперь леди Мюриэл и ее смазливый кузен. Они обсуждали какие-то новые ноты, которые только что привезли из Лондона.
     — Ну, спой хоть эту! — умоляюще проговорил кузен. — Мелодия здесь как будто совсем простенькая, а слова как нельзя более подходят к случаю.
     — Значит, это нечто вроде
     Вечерний чай Сулит нам рай! Так закипай, Вечерний чай!
     засмеялась леди Мюриэл и, усевшись за фортепьяно, взяла несколько аккордов.
     — Не совсем: это скорее из серии “Только с тобой я счастлива в жизни земной!” Здесь говорится о разлученных влюбленных: он бороздит морские пучины, а она ждет его и печалится.
     — Ну, тогда это и вправду подходит! — насмешливо бросила она, кладя перед собой ноты на пюпитр. —
     
223
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Так, значит, мне предстоит страдать? Но о ком, позвольте узнать?
     Она дважды проиграла мелодию: сперва в быстром темпе, затем — в медленном, и, наконец, спела всю песню целиком с той непринужденной легкостью, которая так удивительно шла ей:
     По трапу гордо он сбежал,
     Прославленный моряк,
     И руку девичью пожал
     Небрежно, просто так.
     “Он слишком горд! — печаль и грусть
     На сердце ей легли, —
     Чтоб помнить о таких, как я,
     В неведомой дали!”
     “Привез тебе из-за морей Бесценный жемчуг я: Пусть всех затмит красой своей Любимая моя!” Она взяла — и из очей Слезинки потекли: “Он думал, думал обо мне В неведомой дали!”
     Корабль на запад улетел
     На крыльях парусов.
     Она ж — одна: ее удел
     Печален
и суров.
     Но вместо слез ее глаза
     Сияньем расцвели:
     “Он помнит, помнит обо мне
     В неведомой дали!”
     
224
     XX. Легко приходит - легко и уходит
     Девятый вал меж нами встал, Но нам не страшен ад; И до конца верны сердца: Они любовь хранят. Морячка, знаю я, всегда, Пускай года прошли, Вздохнет: “Он не забыл меня В неведомой дали!”
     Выражение неудовольствия, появившееся было на лице Артура, когда молодой капитан так небрежно заговорил о любви, постепенно улетучилось, пока мой друг слышал песню, а под конец даже заулыбался. Однако его физиономия опять помрачнела, когда Эрик с улыбкой заметил:
     — А вам не кажется, что на мелодию лучше ложится не “морячка”, а “офицерша”?
     — Почему бы и нет! — весело отозвалась леди Мюриэл. —
Офицеры, моряки, лудильщики, портные... Боже, сколько всяких умных слов, которые тоже отлично ложатся на мелодию! Знаете, а на мой взгляд лучше всего звучит “лудильщица”! Как по-вашему, а?
     Чтобы спасти бедного Артура от новых страданий, я собрался было увести его, но Граф, видя, что я встал, опять повторил ужасно занимавший его вопрос о цветах.
     — Но вы же еще не...
     — Нет-нет, я уже напился чаю, благодарю вас! — поспешно прервал я его. — А сейчас нам пора домой. Приятного вечера, леди Мюриэл!

     Мы с Артуром откланялись и вышли, а Граф тем временем был поглощен изучением таинственного букета.
     Леди Мюриэл проводила нас до дверей.
     
225
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     XX. Легко приходит - легко и уходит
     Право, лучшего подарка моему отцу просто невозможно придумать! — с сердечной теплотой сказала она. — Он просто без ума от ботаники. Боюсь, что я плохо разбираюсь в теории этой почтенной науки, но стараюсь поддерживать его Hortus Siccus в полном порядке. Теперь мне придется запастись большими листами папиросной бумаги и засушить для него эти новые сокровища, пока они еще не завяли.
     — Ну, мне это не нравится! — заявил Бруно, ждавший нас в саду.
     — Почему это? — отвечал я. — Видишь ли, мне пришлось отдать ему букет, чтобы прекратить дальнейшие расспросы.
     — Да, теперь уж ничего не поделаешь, — вздохнула Сильвия; — но они ужасно расстроятся, когда обнаружат, что цветы исчезли!
     — И как же они исчезнут?
     — Я этого и сама пока что не знаю. Знаю только, что исчезнут, и всё. Понимаете, этот букетик тоже был всего лишь “Плиз”, и сделал его Бруно.
     Последние слова она произнесла шепотом, по-видимому, не желая, чтобы Артур услышал их. Впрочем, риск этого был не слишком велик: он почти не обращал внимания на детей, молча шагая с каким-то отрешенным видом, и когда они на опушке леса попрощались и исчезли, он принял это за наваждение, не более того.
     Букет, как и обещала Сильвия, исчез, и когда через пару дней мы с Артуром опять навестили хозяев Дворца, мы нашли
Графа с дочерью и пожилую экономку не в саду, а в гостиной. Они внимательно осматривали петли и запоры на окнах.
     — Мы проводим дознание, — пояснила леди Мюриэл, поздоровавшись с нами, — советуем вам, как
     
226
     свидетелям по этому делу, сообщить нам всё, что вам известно о цветах.
     — Пока не изложена суть дела, свидетели вправе отказаться давать показания, — важно возразил я. — К тому же они имеют право на защиту.
     — Советую вам выдать сообщников и стать на сторону обвинения! Видите ли, ночью цветы исчезли, — продолжала она, повернувшись к Артуру, — между тем мы совершенно уверены, что никто из домашних не мог их похитить. Видимо, кто-то проник через окно...
     — Но все петли и запоры на своих местах, — заметил Граф.
     — Возможно, это случилось, когда вы обедали, госпожа, — вставила экономка.
     — Так оно и было, — отозвался Граф. — Вор, вероятно, видел, что вы вошли в дом с цветами, — Граф повернулся в мою сторону, — а затем заметил, что вышли вы без них. Он наверняка знал, что они стоят огромных денег. Да что там — они просто бесценны! — взволнованно добавил он.
     — А вы так и не сказали, откуда они у вас! — заметила леди Мюриэл.
     — Как-нибудь, — отвечал я, — я выберу время и всё расскажу вам. А пока прошу извинить мое молчание.
     Граф был явно разочарован, но, тем не менее, любезно произнес:
     — Ладно, не будем вас ни о чём расспрашивать.
     — Увы, мы вынуждены признать, что вы очень плохо помогаете следствию, — шутливо заметила леди Мюриэл, когда мы вошли в беседку
. — Должна предупредить вас, что если так пойдет и дальше, мы запрем
     
227
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     вас в одиночную залу и посадим на хлеб и... масло. Не угодно ли вам сахару?
     — Видите ли, это очень неприятно, — заметила она, когда на столе появились всевозможные угощения, — вдруг узнать, что в доме побывал вор. И где же? Здесь, в столь уединенном месте... Если вор принял цветы за нечто съедобное, мы вправе предположить, что это было какое-то другое существо...
     — Вы имеете в виду
общепринятое объяснение всевозможных таинственных происшествий: “Кто это сделал? Кошка”? — спросил Артур.
     — Именно, — отвечала она. — Право же, это так банально, что все воры выглядят одинаково. Зато если хотя бы некоторые из них принадлежат к четвероногим и прочим ...ногим, это — совсем другое дело!
     — Мне приходилось сталкиваться, — заметил Артур, — с одной курьезной проблемой телеологии — науки о Высших Причинах, — пояснил он в ответ на удивленный взгляд леди Мюриэл.
     — И Высшая Причина состоит в том, что...?
     — Возьмем такой пример. Существует некая последовательность событий, каждое из которых является побудительной причиной последующего. Так вот, первое из них и случается затем, чтобы смогли произойти все остальные?
     — Но ведь последнее событие практически всегда есть следствие первого, не так ли?
     Артур на мгновение задумался.
     — Уверяю вас, слова иной раз могут только запутать все дело, — заметил он. — Понимаете? Последнее событие есть следствие первого, но необходимость последнего и есть побудительная причина необходимости первого.
     
228
     XX. Легко приходит - легко и уходит
     Как будто всё понятно, — отозвалась леди Мюриэл. — Тем не менее проблема остается.
     — Дело вот в чём. Какой объект мы обычно представляем себе, или — грубо говоря — каково характерное отличие каждого вида живых существ? Например, человек — существо двуногое. Другие существа, начиная с мыши и кончая львом — четвероногие. Спускаясь еще ниже по ступенькам эволюции, мы встретим насекомых, у которых шесть лапок, то есть шестиногих. Красивое имя, не правда ли? Но когда мы спускаемся еще ниже, красота — в нашем понимании этого слова — просто исчезает. Существа становятся более — не дерзну назвать “ужасным” ни одно из Божьих творений — неуклюжими. А если взять микроскоп и спуститься еще на несколько ступенек, нашим глазам предстанут жутко неуклюжие созданьица, обладающие невероятным множеством ножек!
     — Есть и другой путь, — проговорил Граф. — Это — последовательность вариаций одного и того же вида, расположенных diminuendo.* He беда, что это кажется однообразным: посмотрим, как оно действует. Начнем с человека; далее — домашние животные, ну, скажем, лошади, коровы, овцы и собаки... Лягушек и пауков в расчет принимать не будем, верно, Мюриэл?

     Леди Мюриэл резко вздрогнула; по-видимому, упоминание о них было ей неприятно.
     — Обойдемся без них, — с досадой отвечала она.
     — Отлично. А теперь возьмем другую расу людей, ростом этак в пол-ярда**...
     Diminuendo (муз.) — по нисходящей.
     ** Ярд — мера длины = 91,44 см- Таким образом, пол-ярда составляет 45,72 см-
     
229
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — ...которая будет обладать неиссякающим источником радости, недоступной для обычных людей! — прервал его Артур.
     — Каким еще источником? — переспросил Граф.
     — Вообразите себе великолепие этой картины! Вся величественность горы, на мой взгляд, зависит от ее величины по сравнению со мной. Умножьте высоту горы в два раза, и она станет вдвое громаднее. Разделите мой рост пополам, и вы получите тот же эффект.
     — О, бесконечно счастливые Малыши! — с улыбкой проговорила леди Мюриэл. — Никто кроме Коротышек, никто кроме Коротышек, никто кроме Коротышек не сумеет оценить Верзилу!
     — Если позволите, я продолжу, — заметил
Граф. — Возьмем третью расу, ростом в пять дюймов*, и четвертую, рост которой — всего-навсего дюйм...
     — Но они же, готова поручиться, не смогут питаться обычной говядиной и бараниной! — вставила леди Мюриэл.
     — Верно, дочь моя, я было и забыл. Итак, у каждой расы должны быть соответствующие коровы и овцы.
     — И такая же растительность, — добавил я. — Что сможет поделать корова ростом в дюйм с травой, покачивающейся где-то высоко у нее над головой?
     — Совершенно верно. У нас для них должно быть, так сказать, пастбище на пастбище. Обычная трава будет для наших коровок-дюймовочек чем-то вроде пальмового леса, а вокруг корней обычной
     * 1 дюйм = 2,54 см" 5 Дюймов — 12,7 см.
     
230
     XX. Легко приходит —легко и уходит
     травы должен зеленеть ковер микроскопических травинок. Я полагаю, наша модель покажет себя как нельзя лучше. Это ведь весьма любопытно — вступать в контакт с низшими расами. Боже, какими очаровательными будут эти бульдоги в полдюйма! Думаю, леди Мюриэл вряд ли захочется
спасаться от них бегством!
     — А что, если появятся и вариации, расположенные crescendo?* — проговорила леди Мюриэл. — Как забавно встретить существо ростом футов этак сто! Такому слон покажется пресс-папье, а крокодил — жалкими ножницами!
     — И как же ваши расы будут общаться друг с другом? — спросил я.
     — Ну, война, я думаю, исчезнет раз и навсегда. Когда ты можешь одним ударом кулака уничтожить целый народ, трудно говорить о военном паритете. Но всё остальное, в том числе и интеллектуальные прения, будут вполне допустимым в нашем идеальном мире, ибо мы просто обязаны позволить всем, независимо от их роста, проявить свои интеллектуальные возможности. Возможно, оптимальное правило будет заключаться в том, что чем меньше раса, тем выше ее интеллектуальное развитие!
     — Ты хочешь сказать, — удивилась леди Мюриэл, — что эти человечки величиной с дюйм смогут спорить со мной?
     — Именно так! — отвечал Граф. — Ведь логическая сила аргументов и доводов не зависит от роста того, кто их выдвинул!
   
  В ответ леди недоверчиво покачала головой.
     Crescendo (муз.)— по восходящей.
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     XX. Легко приходит — легко и уходит
     Не стану я ничего доказывать человечку ростом меньше шести дюймов! — воскликнула она. — Я просто заставлю его работать, и всё!
     — И что же он будет делать? — слушал я с довольной улыбкой всю эту чепуху.
     — Вышивать! — тотчас парировала леди. — Представляете, какая тонкая вышивка у него получится!
     — Ну, а если они ошибутся? — возразил я, — Как вы им докажете, что они неправы? Я не утверждаю, что они непременно ошибутся, но просто говорю, что это невозможно.
     — Всё дело в том, — отвечала леди Мюриэл, — чтобы не уронить собственного достоинства.
     — Разумеется, это главное! — отозвался Артур. — Ведь это всё равно что спорить с картофелиной. Это уж точно будет — прошу прощения за невольный каламбур — удар ниже пояса!
     — Не согласен, — заметил я. — Меня не убедил даже твой каламбур.
     — Ну, если уж это для вас не аргумент, —
заметила леди Мюриел, — что же тогда может убедить вас?
     Я попытался понять смысл ее вопроса: мне мешало назойливое жужжание пчел. Кроме того, в воздухе веяло какой-то странной дремотой, повергающей в сон любую мысль, прежде чем она успеет дойти до сознания. Я мог только сказать:
     — Вероятно, всё зависит от веса картофелины... Сказав это, я почувствовал, что моя реплика не возымела ожидаемого действия. Но леди Мюриэл, по-видимому, всё же поняла ее.
     — В таком случае... — начала она, но затем резко умолкла и прислушалась. — Вы слышите? —сказала она. — Он плачет. Надо поспешить к нему!
     — Очень странно! — сказал я себе. — Я думал, что со мной говорит леди Мюриэл. А это, оказывается, Сильвия!
     Я опять попытался сказать что-нибудь глубокомысленное.
     — А как же быть с картофелиной?
     
232
     Глава двадцать первая
     ЗА ДВЕРЬЮ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ
     - Сама не знаю, — отвечала Сильвия. — Гм! Мне надо подумать. Я вполне могу сходить за ним и одна. Но мне хотелось бы, чтобы вы тоже пошли со мной.
     — Ну, тогда позволь мне проводить тебя, — взмолился я. — Уверяю тебя, я хожу так же быстро, как ты.
     Сильвия звонко рассмеялась.
     — Чепуха какая! — воскликнула она. — Да вы и шага не сможете сделать. Вы ведь лежите врастяжку на спине! Выв этом ничего не смыслите.
     — Я от тебя не отстану, — упрямо повторил я, пытаясь сделать несколько шагов.
     Но земля почему-то уходила у меня из-под ног, и я топтался на месте, не двигаясь вперед. Сильвия опять засмеялась.
     — Ну, вот! Что я
вам говорила! Вы просто не представляете, какой смешной у вас вид: вы размахиваете ногами в воздухе, воображая, будто идете! Подождите минутку. Я спрошу Профессора, как нам быть. — И она постучала в дверь его кабинета.
     
234
     XXI. За дверью из слоновой кости
     Дверь тотчас распахнулась, и на пороге показался Профессор.
     — Кто это плачет? — спросил он. — Надеюсь, это хотя бы двуногое?
     — Это мальчик, — отвечала Сильвия.
     — Я уж было подумал, что ты его дразнишь.
     — Нет, ни за что! — честно призналась Сильвия. — У меня и в мыслях не было дразнить его!
     — Ну, хорошо. Я должен посоветоваться с Другим Профессором. — С этими словами он вернулся в кабинет, и мы слышали, как он прошептал: “маленькое двуногое... говорит, что не дразнила его... ну, представителя особого вида, именуемого Мальчик.
     — Спроси ее, какого Мальчика, — послышался чей-то голос.
     Профессор опять открыл дверь.
     — Какого Мальчика ты и не думала дразнить?
     Сильвия изумленно поглядела на меня.
     — Ах вы мой дорогой! — воскликнула она, привстав на цыпочки, чтобы поцеловать его. Он замер на месте. — Боже, вы меня совсем запутали! Знаете, есть множество мальчишек, кого я и не собиралась дразнить!
     Профессор вернулся к своему другу; через мгновение тот же голос произнес:
     — Скажи ей, пускай приведет их сюда — всех-всех!
     — Не могу и не хочу! — воскликнула Сильвия, едва Профессор опять показался на пороге. — Кричал Бруно: он мой братик. Пожалуйста, отпустите нас. Понимаете, он не может идти сам: видите ли, он... он спит (последние слова — шепотом, чтобы я не разволновался). — Позвольте нам пройти через Дверь из Слоновой Кости!
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Пойду спрошу его, — отвечал Профессор, скрывшись за дверью. Через какой-то миг он вернулся. — Он разрешил. Идите за мной, но только на цыпочках.
     Как оказалось, самым трудным для меня было как раз не идти на цыпочках. Пока Сильвия вела меня через кабинет, мне едва удавалось коснуться пола.
     Профессор шел впереди, чтобы открыть нам Дверь из Слоновой Кости. Я едва успел взглянуть на Другого Профессора, который сидел спиной ко мне и читал. Пропустив нас, Профессор запер за нами дверь... Бруно, бедный Бруно стоял, прижав ручки к лицу, и горько плакал.
     — Что случилось, милый
? — спросила Сильвия, нежно обнимая его за шею.
     — Я уфасно, просто уфасно ушибся! — всхлипывая, отвечал малыш.
     — Какая жалость! И как же это тебя угораздило ушибиться?
     — Я хотел кое-что сделать! — отозвался Бруно, улыбаясь сквозь слезы. —Думаешь, никто, кроме тебя, ничего не умеет, да?
     Дело начало понемногу проясняться. Бруно принялся рассказывать.
     — Давай же послушаем его! — предложил я.
     — Я ударился ногой о ее голову и поскользнулся... — начал Бруно.
     — А как твоя нога оказалась около этой злополучной головы? — вставила было Сильвия, но напрасно.
     — Я поскользнулся на берегу, перекувырнулся через камень, и тот, противный, ушиб мне ногу! А еще я наступил на Пчелу, и она ужалила меня в пальчик! — Тут бедный малыш опять захныкал. Полный перечень его страданий оказался слишком длинным, и чувства
     
236
     XXI. За дверью из слоновой кости
     Бруно не выдержали. — Но я же не нарочно наступил на нее, честное слово! — добавил он, всхлипывая.
     — Этой вредной Пчеле должно быть ужасно стыдно! — строго заметил я. А Сильвия тем временем обняла раненого героя и принялась целовать его до тех пор, пока слезинки на его щеках не высохли все до единой.
     — У меня пальчик болит!. — прохныкал Бруно. — И зачем только здесь эти противные камни, а? Вы случайно не знаете, сэр?
     — Они могут на что-нибудь пригодиться, — отвечал я, — даже если мы пока что не знаем, для чего именно. Ну, например, для чего нам одуванчики, а?
     — Обдуванчики?! — переспросил Бруно. — О, это просто замечательная вещь! Они такие добрые. А камни — ни капельки. Хотите одуванчиков, господин сэр, а?
     — Бруно! — укоризненно прошептала Сильвия. — Разве можно одновременно говорить “господин сэр”?! Вспомни, чему я тебя учила!
     — Ты говорила, что я должен говорить “мистер”, если речь идет о ком-нибудь, и “сэр”, если я к кому-нибудь обращаюсь!
     — Верно, но ни в коем случае не “господин сэр”!
     — А у меня они как-то сами собой выскочили, мисс Привередина! — победоносно воскликнул Бруно. — Я хотел поговорить с Джельтменом. Поэтому я и сказал “господин сэр”.
     — Ну, не беда, Бруно, — успокоил его я.
     — Да конечно, не беда! Сильвия просто ничегошеньки не смыслит в этом, вот и всё!
     — Право, на всём свете не найти такого несносного мальчишки! —
проговорила Сильвия, прищурив-
     
257
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     шись, так что ее сверкающие глаза стали почти невидимыми.
     — И другой такой заносчивой девчонки — тоже! — возразил Бруно. — Пойдем и нарвем обдуванчиков. Она их очень любит
! — добавил он свистящим шепотом, обращаясь ко мне.
     — Почему ты упрямо говоришь “обдуванчики”, Бруно, а? Ведь правильно — “одуванчики”.
     — Потому что у него такой заскок, — со смехом заметила Сильвия.
     — Верно, — признался малыш. — Сильвия говорит мне разные слова, а я тем временем прыгаю, вот они и заскакивают мне в голову и скачут там, пока не улягутся!
     Я сделал вид, что вполне удовлетворен таким объяснением.
     — А не могли бы вы нарвать обдуванчиков и мне?
     — Пожалуйста, сколько
угодно! — воскликнул Бруно. — Пошли, пошли, Сильвия! — И счастливые дети пустились бегом, преодолевая заросли трав с легкостью и грацией молодых антилоп.
     — Выходит, вы так и не нашли обратной дороги в Чужестранию? — спросил я Профессора.
     — Вовсе
нет, нашел! — отозвался он. — Правда, на Чудакинг-стрит мы так и не попали, зато я нашел другой путь. С тех пор я успел несколько раз сбегать туда. Видите ли, я как автор нового закона о Денежной Реформе должен присутствовать на Выборах. Император оказал мне милость, высказав пожелание, что ее инициатором должен выступить я. — “Сделаем так, и будь что будет”, (о, я слово в слово помню повеление Императора!), — “а если окажется, что Правитель жив, я призываю вас всех в свидетели, что сама мысль
     
238
     XXI. За дверью из слоновой кости
     о денежной реформе принадлежит Профессору, а не мне!” Правда, еще никогда мне не была оказана столь высокая честь! — После этого признания по щекам бедного реформатора покатились слезы, причем далеко не все они были слезами радости.
     — А разве считается, что Правитель умер?
     — Да, такова официальная точка зрения, но если хотите знать, я ей не верю! Слишком уж ненадежны доказательства: кто-то что-то сказал, кто-то что-то слышал. Какой-то бродячий Шут с Пляшущим
Медведем (однажды он каким-то образом сумел проникнуть во Дворец!) рассказывал придворным, что он будто бы пришел из Сказколандии и что Правитель якобы внезапно умер. Я хотел бы, чтобы его допросил Вице-Правитель, но Они с Госпожой, как нарочно, куда-то исчезали, стоило только появиться Шуту. Увы, считается, что Правитель умер! — И по щекам старика опять покатились слезы.
     — И что же это за Денежная Реформа?
     Глаза Профессора опять так и засверкали.
     — Идея принадлежит самому Императору, — проговорил ученый муж. — Он хочет, чтобы каждый житель Чужестрании стал по крайней мере вдвое богаче, чем прежде. Ясно, это принесет новому Правительству огромную популярность. Беда в том, что во всей Государственной Казне не наберется столько денег. Поэтому я и предложил удвоить номинальную стоимость каждой монеты и ассигнации, находящихся в обращении в Чужестрании. Это самое простое решение. Удивляюсь, почему оно до сих пор никому не приходило в голову! О, никогда еще не было такого всеобщего ликования! Магазины теперь полны с утра до вечера. Представляете, все покупают всё!
     
239
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — И как прошло ваше чествование?
     По сияющему лицу Профессора пробежала тень досады.
     — Знаете, они устроили эту церемонию, когда я возвращался домой после Выборов, — мрачно отвечал он. — Задумано, конечно, хорошо, но... я не люблю этого. Они размахивали флагами у меня перед носом, так что я едва не ослеп, и так громко звонили во все колокола, что мои бедные уши чуть не оглохли. К тому же они усыпали улицу таким толстым слоем цветов, что я сбился с дороги! — и несчастный пожилой джентльмен глубоко вздохнул.
     — А далеко отсюда до Чужестрании? — спросил я просто для того, чтобы сменить тему.
     — Около пяти дней пути. Но мне всякий раз приходилось возвращаться обратно. Видите ли, я как Придворный Профессор обязан постоянно сопровождать Принца Уггуга. Императрица ужасно сердится, если мне случится покинуть его на какой-нибудь час.
     — Но ведь всякий раз, когда вы приезжали сюда, вы отсутствовали по меньшей мере дней десять, верно?
     — Даже больше! — отвечал Профессор. — Надо прибавить еще минимум день. Но поскольку я веду поминутный хронометраж всех своих дел с самого начала, я могу перевести Придворное время к нужной точке!
  
   — Простите, — проговорил я, — это выше моего понимания!
     Профессор молча опустил руку в карман и вынул из него квадратные золотые часы с шестью или даже восемью стрелками и поднес их к самому моему носу.
     XXI. За дверью из слоновой кости
     — Смотрите, — объявил он, — это Чужестранские часы...
     — Я так и подумал.
     — ...обладающие поистине замечательным свойством: не они идут согласно времени, а время идет строго по ним. Надеюсь, вы меня понимаете?
     — С трудом, — признался я.
     — Позвольте, я всё вам объясню. Дело в том, что они идут сами по себе. Время с ними никак не связано.
     — О, такие часы мне знакомы, — заметил я.
     — Так вот, идут они с определенной скоростью, от которой и зависит время. Поэтому, если я перевожу стрелки, я тем самым меняю время. Правда, перевести их вперед, в соответствии с настоящим временем, невозможно; зато я могу перевести их назад — хоть на целый месяц (месяц — это предел). И тогда все события вернутся вспять, и вы сможете изменить их как вам будет угодно.
     — Боже, какое счастье, — подумал я, — иметь такие часы в реальной жизни! Получить возможность исправить необдуманное слово, а то и глупый поступок! А можно поглядеть, как они действуют?
     — Пожалуйста! — отозвался добряк Профессор. — Стоит мне перевести эту стрелку назад, — показал он, — как история вернется на пятнадцать минут назад!
     Дрожа от волнения и нетерпения, я наблюдал за тем, как он переводит стрелку назад.
     — Я уфасно, просто уфасно ушибся!
     Услышав эти слова, я вздрогнул от неожиданности и обернулся к говорившему.
     Да, так и есть! Это был Бруно; он горько плакал, и слезы в три ручья катились по его щекам. Он был
     
241
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     точно таким же, каким я видел его четверть часа назад. А рядом стояла Сильвия, всё так же обнимая его!..
     У меня сердце сжалось от жалости. Нет, не будем заставлять малыша опять испытывать все эти страдания! Я попросил Профессора поскорей вернуть стрелки в прежнее положение. Сильвия и Бруно мигом исчезли
, и я увидел издали, как они наперегонки собирают “обдуванчики...”
     — Чудеса, да и только! — воскликнул я.
     — У этих часов есть еще более удивительное свойство, — проговорил Профессор. — Видите эту кнопку? Она называется “Обратная Последовательность”. Так вот, если вы нажмете ее, все события следующего часа произойдут в обратном порядке. Но пока не трогайте ее. Я дам вам Часы на несколько дней, чтобы вы могли сами испробовать все их возможности.
     — О, я вам очень благодарен! — воскликнул я, принимая Часы. — Обещаю вам, я буду очень осторожен. А вот и дети!
     — Знаете, мы нашли всего-навсего шесть обдуванчиков, — вздохнул Бруно, протягивая мне цветы, — потому что Сильвия сказала, что пора возвращаться. А это — тоже вам: огромная ежевичинка! Мы нашли всего две.
     — Спасибо вам, это очень мило, — поблагодарил я. — Надеюсь, вторую съел ты, Бруно?
     — Нет, — мотнул головой малыш. — Замечательные обдуванчики, господин сэр, не правда ли?
     — Да, очень; но почему ты так печален, дитя мое?
    
 — Я опять ушиб ножку! — грустно вздохнул Бруно. Усевшись на землю, он принялся растирать ее.
     Профессор обхватил голову обеими руками. Это, насколько я знал, было знаком полной растерянности.
     
2^2
     XXI. За дверью из слоновой кости
     Давайте минутку отдохнем, — проговорил он. — Может быть, станет немного лучше. Ах, если бы я захватил с собой свои лекарства! Я ведь как-никак Придворный Медик, — заметил он, обращаясь ко мне.
     — Хочешь, я сбегаю и наберу тебе ежевики, солнышко? — прошептала Сильвия, нежно обнимая братика и целуя его. В ее глазах блеснули слезинки.
     Бруно тотчас перестал хныкать.
     — Отличная мысль! — воскликнул он. — Мне кажется, нет, я просто уверен, что если я съем две или три... — а еще лучше шесть-семь — ежевичин
, ножка перестанет болеть.
     Сильвия поспешно поднялась.
     — Пойду поскорей, — шепнула она мне, — а не то он запросит вдвое больше.
     — Позволь, я тоже пойду с тобой, — проговорил я. — Я ведь могу дотянуться куда выше, чем ты.
     — С радостью, —
проговорила Сильвия, подавая мне руку; и мы поспешно ушли.
     — Бруно очень любит ежевику, — сказала она, когда мы шагали вдоль высокого забора в поисках ягод, — и это такая жертва с его стороны, что он уступил мне ту — единственную — ягодку!
     — Выходит, это ты ее съела? Бруно мне ничего не сказал об этом.
     — Да, я знаю, — проговорила Сильвия. — Он ужасно не любит хвалиться. Он просто-таки заставил меня съесть ее! Я хотела отдать ему... Ах! Что это? — воскликнула она, вцепившись в мою руку. Бедняжка испугалась зайца, лежавшего, вытянув лапки, на самой опушке леса.
     — Это заяц, милая. Он, наверное, спит.
     
2 43
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Нет, он вовсе не спит, — возразила Сильвия, осторожно подходя, чтобы получше рассмотреть невиданного зверя. Он... он... он... — голос девочки перешел на шепот, — мёртвый. Как вы думаете?
     — Да, ты права: он и в самом деле мертвый, — отвечал я, наклонившись, чтобы получше рассмотреть зайца. — Бедняжка! Я думаю, его загнали насмерть. Я слышал
, что вчера охотники как раз отправились на охоту. Но они не поранили его. Видимо, они погнались за какой-нибудь другой дичью, а его бросили умирать от страха и усталости.
     — Загнали насмерть? — медленно и грустно повторила Сильвия. — А я думала, что охота — это такая игра, в которую играют взрослые. Мы с Бруно тоже охотились, правда на улиток: но мы берем их очень осторожно, чтобы не причинить им никакого вреда!
     — Добрый мой ангел! — подумал я. — Как мне донести саму идею Спорта до твоей невинной головки? — И пока мы стояли, держась за руки, и глядели на бедного зайца, я попытался найти такие слова, которые были бы понятны для нее. — Ты знаешь, что существуют свирепые и кровожадные звери: тигры и львы? — Сильвия кивнула. — Поэтому в некоторых странах людям приходится убивать их, чтобы спасти собственную жизнь.
     — Да-да, — отвечала девочка. — Если бы кто-нибудь попытался убить меня, Бруно тотчас бы прикончил его — если бы только смог...
     — Ну, вот. А в этой стране тигры и львы не водятся; поэтому люди и охотятся на других зверей и даже зверюшек. Поняла? — Я надеялся, что мой ответ удовлетворит Сильвию, и она не станет задавать больше вопросов, но тщетно.
     XXI. За дверью из слоновой кости
     — На лисиц тоже охотятся, — задумчиво протянула Сильвия. — И боюсь, что их тоже убивают. Ну, лисы иногда бывают свирепыми. Их люди просто не любят. Но зайцы? Неужели они тоже ужасно свирепы?
     — Нет, что ты, — отвечал я. — Заяц — существо доброе, пугливое, кроткое — ну, почти как ягненок.
     — Но если люди любят зайцев, зачем же... зачем тогда... — тут ее голосок задрожал, а на глазах показались слезы.
     — Боюсь, они вовсе не любят зайцев, малышка.
     — Нет, все дети любят зайцев, — возразила Сильвия. — И все леди — тоже.
     — Боюсь, дитя мое, что леди тоже иной раз охотятся на зайцев...
     Сильвия вздрогнула.
     — Не может быть! Леди — на зайцев? — воскликнула она. — Ну, кто угодно, только не леди Мюриэл!
     — Нет, никогда, уверяю тебя! Однако ты слишком расстроилась, моя хорошая. Давай попробуем найти другую...
     Но Сильвия упорно не желала успокаиваться. Опустив головку и сложив ручки на груди, она грустно спросила:
     — А Бог любит зайцев?
     — О да, разумеется! — отвечал я. — Я просто уверен в этом! Он ведь любит всякую живую
тварь. Даже закоснелых грешников. Представь, насколько же больше Он любит безгрешных зверюшек!
     — А что означает слово “грех”? — спросила Сильвия. Но я даже не стал пытаться объяснить ей это.
     — Пойдем, дитя мое, — позвал я девочку, пытаясь поскорее увести ее куда-нибудь. — Попрощайся с бедным зайцем и пойдем собирать ежевику.
     
245
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Прощай и прости нас, бедный зайчик! — послушно повторила Сильвия, обернувшись, чтобы в последний раз взглянуть на него.
     А затем в ней проснулось совсем другое чувство. Резко вырвав ручку из моей руки, она бегом бросилась к месту, где лежал мертвый заяц, и упала на траву рядом с ним, сотрясаясь от такого приступа жалости, которого я никак не ожидал от столь юной леди.
    
 — Ах, мой бедненький! Мой хороший! — всхлипывала она. — Видит Бог, твоя жизнь была просто прекрасна!
     Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и время от времени, вытянув ручку, нежно гладила несчастного зверька, а затем опять закрывала лицо руками и рыдала так, словно у нее сердце готово было разорваться от боли.
     Я испугался, что она заболеет с горя, но всё же счел за благо позволить ей выплакаться. Через несколько минут, когда первый приступ отчаяния прошел, Сильвия поднялась на ноги и взглянула на
меня почти спокойно, хотя по ее щекам по-прежнему струились слезы.
     Я не решился заговорить с ней, а просто протянул ей руку — жест меланхолический, но красноречивый.
     — Да-да, иду, — отвечала она. Тут она неожиданно опустилась на колени и поцеловала мертвого зайца, а затем уже окончательно поднялась на ноги, и мы молча зашагали прочь.
     Детское горе оказалось бурным, но непродолжительным; и буквально через минуту она — уже почти привычным тоном — воскликнула:
     — Постойте-ка! Я вижу несколько ежевичинок!
     XXI. За дверью из аоновой кости
     Вскоре наши пригоршни были полны ягод, и мы поспешили вернуться к Профессору и Бруно, которые, ожидая нашего возвращения, сидели на скамейке.
     Когда мы были еще довольно далеко, Сильвия предупредила меня:
     — Пожалуйста, не говорите ничего Бруно о зайце! — попросила она.
     — Хорошо, дитя мое! Но отчего?
     В ее глазках опять блеснули слезы, и она покачала головкой, так что я едва мог разобрать ее ответ. — Он-он... Видите ли, он очень любит всяких безобидных зверюшек. Ну, и если... то он ужасно расстроится! А мне вовсе не хочется огорчать его.
     — А как же тогда твой собственный приступ печали и жалости, бедное дитя? — подумал я.
     Больше мы не проронили ни слова. Когда же мы, наконец, вернулись, Бруно слишком обрадовался ягодному угощению, которое мы ему принесли, и не обратил никакого внимания, что Сильвия очень печальна и даже подавленна.
     — Наверное, уже поздно, Профессор? Как по-вашему? — спросил я.
     — Да-да, и в самом деле,
— отозвался тот. — Я должен опять открыть вам Дверь из Слоновой Кости. Вы что-то слишком загостились.
     — А можно, мы задержимся здесь еще капельку! — умоляюще проговорила Сильвия.
     — Всего только на минутку! — добавил Бруно. Но Профессор был неумолим.
     — Это и без того высокая привилегия — проходить через такую дверь, — заметил он. — Нам пора уходить.
     
247
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Мы покорно направились вслед за ним к Двери из Слоновой Кости. Подойдя, он отпер дверь и знаком велел мне идти вперед.
     — Вы ведь тоже пойдете со мной, верно? — обратился я к Сильвии.
     — Разумеется, — отвечала она, — просто по ту сторону двери мы станем невидимыми, вот и всё.
     — Как бы там ни было, помните, что я жду вас, — заметил я, проходя в дверь...
     — В таком случае, — отвечала Сильвия, — я думаю, картофелина тоже должна иметь право спросить, каков ваш собственный вес. Представляю себе человечка ростом с картошинку, который отказывается спорить с теми, чей вес меньше 15 стоунов!*
     Я с огромным трудом собрался с мыслями.
     — Право, мы несем совершеннейшую чепуху! — заметил я.
     * Стоун — мера веса = 6,35 кг- Таким образом, 15 стоунов составляют 95,25 кг-
     
     
Глава двадцать вторая
     ПЕРЕХОДЯ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНУЮ ЛИНИЮ
     - Ну, что ж, давайте вернемся к нашим баранам, — отозвалась леди Мюриэл. — Хотите еще чаю? Надеюсь, это звучит вполне здраво, не так ли?
     — Боже мой, — подумал я. — Выходит, всё это странное приключение заняло времени не больше, чем какая-нибудь запятая в словах леди Мюриэл! Та самая запятая, после которой почтенные грамматики советуют нам “сосчитать до одного” (у меня не было никаких сомнений, что добряк Профессор вернул для меня время назад, к той самой минутке, когда я задремал).
     Но когда через несколько минут мы с Артуром откланялись и вышли, первое, что он мне сказал, была весьма странная реплика:
     — Знаешь, мы пробыли у них всего каких-то минут двадцать, — заметил он, — и я только и делал, что слушал вас с леди Мюриэл. Но у меня — Бог
весть откуда — возникло странное чувство, словно я проговорил с ней битый час, а то и больше!
     Так оно и было, подумал я: но только дело в том, что время вернулось назад, к самому началу tete-a-
     
249
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     tete*, и всё, что произошло за этот промежуток, было предано забвению, а то и обратилось в ничто! Но я слишком дорожил своей репутацией психически нормального джентльмена, чтобы пускаться с ним в объяснения случившегося.
     Всю обратную дорогу Артур отчего-то —
я никак не мог понять причину этого — был необычно мрачен и молчалив. Это никак не связано с Эриком Линдоном, подумал я, поскольку смазливый кузен несколько дней тому назад отбыл в Лондон, увозя, по его словам, леди Мюриэл “в своем сердце”; и я был очень рад слышать Артура беседующим с леди, лишь изредка вставляя словечко или ремарку-другую. Я полагал, что сейчас он как раз должен буквально светиться от счастья и благодарить судьбу. “А может, он получил плохие вести?” — удивленно подумал я. И тут Артур, словно угадав мои мысли, вздохнул.
     — Он возвращается сегодня последним поездом, — произнес он тоном человека, который не начинает разговор, а скорее продолжает его.
     — Ты имеешь в виду — капитан Линдон?
     — Именно. Капитан Линдон, — кивнул Артур.
— Я сказал “он”, потому что мы говорили о нем. Граф поведал мне, что он возвращается сегодня вечером, и завтра он рассчитывает узнать о том, получил ли Линдон патент на новый чин. Я думаю, чтобы сообщить об этом, капитану потребуется не больше дня. Он ведь понимает, как Граф беспокоится об этом.
     — Ему вполне бы могли прислать телеграмму, — заметил я, — но это как-то не по-военному — укрываться от дурных новостей!
     * Tete-a-tete (франц.) — беседа наедине.
     
25о
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     Да нет, он добрый малый, — проговорил Артур, — и для меня лично было бы просто отличной новостью, если бы он получил свой патент, а заодно и приказ отправляться в поход! Я желаю ему счастья во всем, — за одним-единственным исключением. Ну, спокойной ночи! (Мы подошли к дверям нашего домика.) Боюсь, сегодня я не смогу составить тебе компанию: мне хочется побыть одному.
     Увы, назавтра мало что изменилось. Артур заявил, что Общество вполне обойдется и без него, и мне пришлось отправиться на послеобеденную прогулку в гордом одиночестве. Я зашагал по дороге к станции, и на развилке, где с нею сходится дорога от “Дворца”, остановился, еще издали увидев своих друзей, по-видимому, направлявшихся в туже сторону.
     — Позвольте присоединиться к вам, — проговорил Граф после того, как я обменялся приветствиями с ним, леди Мюриэл и капитаном Линдоном. — Этот неугомонный молодой джентльмен с минуты на минуту ждет телеграмму, вот мы и идем все вместе на станцию, чтобы получить ее.
     — А разве здесь нет неугомонной молодой леди? — спросила леди Мюриэл.
     — Это само собой разумеется, дочь моя, — проговорил отец. — Женщины — самые неугомонные создания!
     — Ну, что касается умения находить в других лучшие стороны, — с пафосом заметила его дочь, — то
здесь с отцом никто не может сравниться, верно, Эрик?
     — Кузены не в счет, — отозвался Эрик. Общая беседа как-то незаметно распалась на два диалога; молодая пара быстро шагала впереди, оживленно
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     болтая, а пожилые джентльмены неспешно шли следом за ней.
     — И когда же мы опять увидим ваших маленьких друзей? — спросил Граф. — Признаться, они — удивительно симпатичные дети.
     — Буду счастлив привести их к вашей светлости, как только смогу, — отвечал я. — Но я,
по правде сказать, и сам не знаю, когда опять увижусь с ними.
     — Да я вас об этом и не спрашиваю, — произнес Граф, — просто мне кажется не лишним заметить, что Мюриэл буквально места себе не находит! Мы знаем подавляющее большинство здешних жителей, и
вот она безуспешно пытается разузнать, у кого они могли поселиться.
     — В свое время я всё расскажу ей, а пока что...
     — О, благодарю вас. Пусть это послужит ей уроком. Я уже сказал ей, что это — прекрасная возможность испытать и проявить терпение.
Но она вряд ли согласится со мной. Ба, о вот и дети!
     Это и в самом деле были дети: они ждали кого-нибудь (скорее всего — нас), кто помог бы им подняться по ступенькам. Леди Мюриэл и ее кузен прошли мимо них, даже не заметив бедных малюток. Увидев нас
, Бруно бросился нам навстречу, чтобы с нескрываемой гордостью продемонстрировать ручку от складного ножа (лезвие было сломано), которую он нашел где-то на дороге.
     — На что она тебе, Бруно? — спросил я.
     — Сам еще не знаю, — беззаботно отвечал малыш. — Надо подумать.
     — Знаете, первые представления ребенка о жизни, — с неотразимо любезной улыбкой заметил Граф, — формируются в ту замечательную пору,
     
252
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     когда он собирает всевозможные мелкие вещи. С годами эти представления постепенно меняются. — С этими словами он указал на Сильвию, которая вежливо раскланялась со мной, смущенно поглядывая на Графа.
     Впрочем, почтенный джентльмен был далеко не из тех людей, перед кем может долго испытывать смущение любой ребенок, будь то дитя человеческое или фея, и Сильвия очень скоро была вознаграждена за смелость моим признательным рукопожатием. А Бруно вообще мигом сделался первым приятелем Графа. Мы окликнули молодую парочку, уже подходившую к станции, и
леди Мюриэл с Эриком поздоровались с детьми как старые друзья, а последний с усмешкой спросил:
     — Вы что же, опять идете в Вавилон со свечкой?
     — Да, опять! — крикнул Бруно.
     Леди Мюриэл, вне себя от удивления, изумленно переводила глаза то на
малыша, то на кузена.
     — Выходит, ты знаком с ними, Эрик? — воскликнула она. — О, эта тайна или, лучше сказать — мистерия, с каждым днем становится всё загадочней!
     — Ну, мы пока что находимся где-нибудь в Третьем Действии, — заметил Эрик. — Кстати, ты не забыла, что развязка мистерии обычно наступает в Пятом?
     — Нет, не может быть, чтобы драма оказалась такой длиннющей! — послышался игривый ответ леди. — Мы как раз и попали на Пятое Действие!
     — Нет, уверяю тебя, это Третье Действие, — стоял на своем молодой воин. — Это сцена на железнодорожной платформе. Огни почти погашены. Входит Принц (переодетый, разумеется) со своим
     255
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     верным Спутником. Так вот, это и есть Принц (беря Бруно за руку), а это — его преданный Слуга. Что угодно приказать вашему Королевскому Высочеству? — с этими словами он отвесил своему маленькому другу низкий придворный поклон, совсем озадачив малыша.
     — Никакой вы не Слуга! — обиженно воскликнул Бруно. — Вы — Джельтмен!

     — Слуга, ваше Королевское Высочество, уверяю вас! — почтительно настаивал Эрик. — Позвольте напомнить вашему Королевскому Высочеству разные эпизоды из прошлого, настоящего, да и будущего, в которых я участвовал...
     — И с чего же вы начинали? — спросил Бруно, которому начинала нравиться эта игра. — Может, вы были чистильщиком сапог, а?
     — О, моё положение было куда более низким, ваше Королевское Высочество! Много лет назад я предлагал себя в роли Раба — “Доверенного Раба”, так, кажется? — спросил он, повернувшись к леди Мюриэл.
     Но та не слушала его: у нее что-то случилось с перчаткой, и всё внимание леди было поглощено этой деталью туалета.
     — И что же, вы получили место? — спросил Бруно.
     — Грустно признаться, ваше Королевское Высочество, но увы — нет! Тогда мне пришлось сменить роль и облечься в ливрею Лакея*, которую я ношу уже много лет. Не так ли? — он опять поглядел на леди Мюриэл.
     * В оригинале непереводимая игра слов. По-английски Waiter означает и “лакей, прислуживающий за столом”, и “ожидающий”.
     
254
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     Сильвия, милая, помоги мне застегнуть пуговичку на перчатке! — прошептала леди Мюриэл, резко отвернувшись и не желая слушать никаких вопросов.
     — И кем же вы надеетесь стать теперь? — с любопытством спросил Бруно.
     — Следующей моей ролью, смею надеяться, будет место Конюха. А впоследствии...
     — Ну, перестань морочить ребенку голову! — прервала его леди Мюриэл. — Боже, какую чепуху ты несешь!
     — ...впоследствии, — стоял на своем Эрик, — я надеюсь получить место Домоправителя. Итак — Четвертое Действие! — провозгласил он, внезапно меняя тон. — Все прожекторы включены! Красный свет. Затем — зеленый. Слышен приближающийся шум. Входит (точнее — подходит) пассажирский поезд!
     Буквально спустя минуту к платформе и впрямь подошел поезд, и из зала ожидания и от касс к нему тотчас хлынул поток пассажиров.
     — Так, значит, вы всегда склонны превращать реальную жизнь в сценическое действо? — спросил Граф. — Что ж, давайте продолжим. Мне часто приходила в голову одна мысль. Вообразите, что платформа — это сцена. По обеим ее сторонам, как видите, устроены входы и выходы. Право, это очень эффектный задний план: постоянно прибывающие и отправляющиеся поезда! Добавьте к этому шум, грохот, суету, пассажиров, снующих туда-сюда! Боже, как естественно они держатся! Даже не поглядят на зрителей. И любая сцена совершенно свободна, и всё это — с листа, без единой репетиции!
     Пьеса и впрямь получалась замечательная, и я тоже попробовал взглянуть на происходящее с этой точки
     
255
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     зрения. Даже носильщик, нагруженный всевозможным багажом, выглядел настолько естественно, что трудно было удержаться, чтобы не поаплодировать ему. За ним шагала сердитая мамаша с раскрасневшимся лицом; она тащила за собой двух упирающихся и плачущих малышей и поминутно звала кого-то, отставшего а толпе: — Джон! Пошли скорее! — Наконец, появился Джон, тихий, молчаливый мужчина, навьюченный грудой всяких корзинок. За ним показалась маленькая перепуганная няня, держащая на руках толстого, отчаянно орущего мальчугана. Дитя, что называется, орало во всё горло.
     — Какой роскошный эпизод, а! — заметил Граф. — Вы заметили на лице няни выражение настоящего ужаса?
Право, это само совершенство!
     — Вы показали мне реальность с совершенно неожиданной стороны, — проговорил я. — Ведь для большинства людей, да и для меня в том числе, жизнь и все ее удовольствия кажутся ужасно скучными.
     — Скучными! — воскликнул Граф. — Да ведь для всякого, в ком есть хоть крупицы чувства прекрасного, жизнь — это прекрасная Увертюра, за которой сразу следует финал! Подлинное действие еще и не начиналось. Предположим, вы отправляетесь в театр, платите десять шиллингов за кресло и усаживаетесь. И что же вы получаете за такие деньги? Какой-нибудь разговор между двумя “крестьянами”, которые ужасно переигрывают и кажутся в своих нарядах какой-то карикатурой на настоящих крестьян. При всей своей утрированной жестикуляции и манерах они невыносимо неестественны, если не сказать — фальшивы. Но вершина неестественности — это их попытки передать простоту
     
2Kb
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     и легкость настоящей народной речи. Лучше уж купите билет в вагон третьего класса — и вы получите почти тот же диалог, но — естественный, прямо из жизни! Да и место будет совсем рядом: ни тебе оркестрантов, заслоняющих актеров, ни дирижера. И всё это — совершенно бесплатно!
     — Благодарю, что напомнили, — заметил Эрик. — Кстати, и получатель телеграммы тоже ничего не платит! Пойдем, воспользуемся этим, а? — и они с леди Мюриэл поспешили к телеграфному отделению.
     — Как знать, а может, Шекспир имел в виду именно это, — вставил я, — когда писал “Весь мир — театр”?
     Граф только вздохнул.
     — Что ж, вполне возможно, — отвечал он, — можно понимать и так. Жизнь и в самом деле — спектакль или, лучше сказать, драма: правда, в ней редко кричат “бис!”, да и букеты почему-то не летят на сцену... — задумчиво добавил он. — Вторая ее половина
уходит на сожаления и раскаянье в проступках, которые мы совершили в первой!
     — А главный секрет наслаждения жизнью, — продолжал он, — заключается в его интенсивности!
     — Но, надеюсь, не в современном эстетическом смысле? Не в том, какой имеет в виду молодая дама из “Панча”, каждую беседу начинающая со слов: “А вы интенсивно переживаете?...”
     — Ни в коем случае! — заявил Граф. — Я имел в виду интенсивность мысли, концентрацию внимания. Из-за того, что мы не умеем как следует сосредоточиться, мы лишаем себя половины удовольствий в жизни! Возьмите какой угодно предмет: не имеет значения, тривиально это удовольствие или нет —
     
257
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     здесь важен сам принцип. Допустим, А и В читают одну и ту же повесть из библиотечки подержанных книжек. А не утруждает себя попытками разобраться во взаимоотношениях персонажей, в которых и заключается вся интрига повести; он, не читая, пролистывает всевозможные описания пейзажа и обстановки. Более того, он не слишком вникает даже в те пассажи, которые он всё же удостаивает внимания. Он читает лишь для того, чтобы отдохнуть и переключиться, найти себе какое-нибудь занятие на несколько часов. Прочитав слово “Конец”, он отшвыривает книгу в состоянии полной разбитости и подавленности
! Зато В, напротив, всей душой отдается чтению, следуя принципу “если уж что-нибудь делать, то — как следует”; он рисует генеалогические древа персонажей, воскрешает своим мысленным взором всевозможные картины и детали, не пропуская ни строчки описаний. Но самое поразительное, что он преспокойно закрывает книгу в конце какой-нибудь главы, даже гели напряжение сюжета в этом месте достигло максимума, и занимается другими, более важными делами. Но когда дела позволяют ему выкроить часик-другой для чтения, он опять набрасывается на книгу, как голодный — на сытный обед. Дочитав до конца, он возвращается к своим будничным заботам, повторяя: “Отлично отдохнул!”.
     — Но предположим, книга оказалась заурядным чтивом, не заслуживающим внимания. Как быть тогда?
    
 — Допустим что так, — отвечал Граф. — Уверяю вас, моя теория дает объяснение и в таком случае! А попросту не заметит, что это чтиво, и пролистает ее всю до конца, пытаясь убедить себя, что он как-никак получает удовольствие от чтения. Зато В, прочтя
     
258
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     дюжину страниц, закроет книгу и отправится в библиотеку, чтобы выбрать что-нибудь получше! О, у меня есть теория о том, как следует привносить удовольствия в жизнь — но я, право, не хочу испытывать ваше терпение. Признаться, я боюсь показаться вам этаким болтливым старичком.
     — Ах, нет, что вы! — простодушно воскликнул я. Готов поручиться, что далеко не всякий смог бы разобрать в этих словах тщательно завуалированную досаду.
     — Так вот, моя теория заключается в том, что мы должны уметь переживать радость быстро, а избавляться от страданий — как можно медленнее.
     — Но почему? Я скорее поступил бы как раз наоборот.
     — Научившись искусственно продлевать боль — пусть это даже кому-то покажется тривиальным — мы добьемся того, что когда возникнет настоящая, сильная боль, нам достаточно будет не торопить ее, и она мигом угаснет!
     — Возможно, это и так, — заметил я. — А как же быть с удовольствиями?
     — Видите ли, когда мы как бы торопим их, мы
успеваем больше испытать в жизни. Чтобы прослушать оперу и сполна насладиться ею, вам потребуется часа три с половиной. Предположим, я смогу насладиться ею всего за полчаса. Выходит, я могу послушать целых семь опер, пока вы будете слушать одну!
     — При условии что вам удастся найти оркестр, способный исполнить их все так быстро, — возразил я. — А найти такой оркестр, мягко говоря, нелегко!
     Граф мягко улыбнулся.
     — Я уже слышал, как это звучит: без всяких сокращений, всё как полагается, со
    
 259
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     всеми вариациями и прочим, и всё это — всего за три секунды!
     — Но когда? Как такое возможно? — воскликнул я, с удивлением сознавая, что опять чуть было не задремал.
     — Это чудо совершила крохотная музыкальная шкатулка, — отвечал он. — Она почему-то испортилась, в ней сломался какой-то регулятор или что-то еще, и она исполнила мелодию всего за три секунды. Но она исполнила все до единой ноты, уверяю вас!
     — И что же, это доставило вам удовольствие? —
спросил я, с беспощадной прямотой бывалого адвоката задавая Графу встречный вопрос.
     — Увы, нет! — честно признался он. — Впрочем, возможно, я тогда еще не привык к такого рода музыке!
     — Мне ужасно не терпится проверить вашу теорию на практике, —
отвечал я.
     И как только Сильвия и Бруно в очередной раз подбежали к нам, я предоставил им составить компанию Графу и быстрым шагом зашагал по платформе, каждый встречный и каждая сценка на которой играли свою собственную роль в моей импровизированной
пьесе.
     — Ну, что, Граф уже устал от вас? — заметил я, слыша, что дети бегут следом за мной.
     — Вовсе нет! — возразила Сильвия. — Просто он попросил принести ему вечернюю газету. Вот Бруно и превратился в разносчика газет!
     — Думаю, вы заломите за них хорошую цену! — крикнул я им вслед.
     Вернувшись, я подошел к Сильвии, стоявшей в одиночестве на краю перрона.
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     — Ну, дитя мое, — проговорил я, — а где же твой маленький разносчик? Что же он не принес тебе вечерний номер,а?
     — Он пошел к книжному ларьку на той стороне, — отвечала девочка, — а сейчас он как раз переходит через линию... Ах, Бруно, лучше бы ты перешел по мосту! — В этот момент послышались долгие гудки, и вдали показался экспресс. Внезапно ее лицо исказила гримаса ужаса. — Боже, он споткнулся и упал на рельсы! — воскликнула она и бросилась к нему с такой быстротой, что я попросту не успел удержать ее.
     К счастью, поблизости оказался станционный смотритель — увы, почти старик. Он мало на что был годен, бедный старина, но на этот случай сил у него хватило; и не успел я оглянуться, как он уже крепко схватил девочку, чем спас ее от неминуемой смерти под колесами. Я был настолько поглощен этой сценой, что едва заметил странную летящую фигуру в светло-серебристом наряде, которая мигом пересекла платформу и спустя секунду оказалась на рельсах. Пока другие не могли опомниться от ужаса, у нежданного спасителя оставалось еще добрых десять секунд, за которые он мог успеть перемахнуть через линию и подхватить Бруно. Удалось ли ему это или нет, судить было трудно. В следующее мгновение мы увидели, что экспресс прошел по тому самому месту, где только что стояли Бруно и его спаситель. Никто не мог ответить, живы они или нет. Когда же облако пыли и пара над рельсами немного рассеялось, мы возблагодарили Бога, увидев, что малыш и его спаситель целы и невредимы.
     — Всё в порядке! — крикнул нам Эрик, перешагивая через рельсы. — Он не столько ушибся, сколько испугался!
     
2 6l
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     С этими словами он поднял своего маленького приятеля и передал его с рук на руки леди Мюриэл, а сам, как ни в чем ни бывало, вскочил на платформу. Впрочем, он был бледен как смерть и тяжело оперся о мою руку, боясь, что от волнения может не устоять на ногах.
     — Я минутку посижу, — проговорил он, переводя дух, — а где Сильвия?
     Сильвия бросилась к нему, обвила ручками за шею и горько-горько заплакала.
     — Ну, не надо, не плачь, моя хорошая! — пробормотал Эрик. Глаза его как-то странно блеснули. — Не о чем тут плакать. Не стоит так рисковать собой из-за каких-то пустяков!
     — Но ведь это же Бруно! — всхлипнула девочка.— Он тоже бросился бы ко мне на помощь, правда, Бруно?
     — Конечно бросился бы! — отвечал мальчик, удивленно
оглядываясь по сторонам.
     Леди Мюриэл нежно поцеловала его и осторожно опустила на платформу. Затем она велела Сильвии крепко взять его за руку и отвести к Графу. — Скажи отцу, — прошептала она дрожащими губами, — скажи ему, что всё обошлось! — Затем она повернулась к главному герою дня. — А я уж подумала, что это смерть, — призналась она. — Слава Богу, ты жив и здоров! А как это было близко!
     — Я просто вовремя заметил, вот и всё, — беззаботно отвечал Эрик. — Понимаешь, солдат должен быть всегда готов к встрече со смертью. Со мной всё в порядке. Не сходить ли нам опять в телеграфное отделение? Думаю, телеграмма могла уже прийти.
     
2б2
     XXII. Переходя железнодорожную линию
     Я направился к Графу и детям, и мы вчетвером молча — потому что разговаривать никому не хотелось, а Бруно даже задремал на плече у Сильвии, — ждали возвращения леди и ее кузена. Наконец, они вернулись. Увы, телеграммы всё не было.
     — Пойду-ка я прогуляюсь с детьми, — заметил я, почувствовав, что я здесь чуточку de t
rop. — Мы еще заглянем к вам ближе к вечеру.
     — Знаете, нам пора возвращаться в лес, — сказала Сильвия, как только мы отошли подальше от платформы и нас никто не мог слышать. — Мы больше не можем оставаться такими.
     — Значит, до нашей следующей встречи вы превратитесь в крошечных фей?
     — Да, — отвечала Сильвия; — но мы обязательно станем обычными детьми, если... если вы позволите. Бруно не терпится опять повидаться с леди Мюриэл.
     — Она уфасно милая тетя, — кивнул Бруно.
     — Что ж. Буду очень рад вас видеть, — отозвался я. — Пожалуй, мне лучше не стоит передавать с вами часы Профессору. Ведь когда вы превратитесь в крохотных фей, вам будет очень неудобно тащить их.
     В ответ Бруно весело засмеялся. Я очень обрадовался, что малыш так быстро оправился после такой жуткой сцены.
     — Да нет, ничего! — проговорил он. — Как только мы превратимся в фей, они тоже станут совсем крохотными!
     — Тогда они опять попадут к Профессору, — добавила Сильвия, — и вы не сможете больше ими воспользоваться. Так что спешите закончить все дела, пока они еще у вас. Мы превратимся в фей на закате. Прощайте!
     
2б3
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Прощайте! — воскликнул Бруно. Но теперь их голоса звучали словно издалека, и когда я оглянулся по сторонам, дети исчезли.
     — До заката осталось всего два часа! — сказал я себе. — Надо как можно лучше использовать оставшееся время!
     Войдя в небольшой городок, я встретил двух словоохотливых рыбачек, последними словами которых были: “но это не в последний раз”. И мне пришло в голову провести небольшой опыт с Волшебными Часами: подождать, чем закончится эта сцена, а затем опять “прокрутить” ее.
     — А, добрый вечор! Чаво ж ты забыла рассказать нам, что там пишет ваша Марта?
     — Э, забыла, да и всё тут. Если она там не сумеет устроиться, то скоро возвернется. Ну, спакойной ночи!
     Случайный наблюдатель вполне мог бы подумать, что на этом разговор и кончился! О, тогда этот случайный наблюдатель изрядно ошибся бы!
     — Видишь чаво, она их любит! Они не причинят ей вреда, хотя хто их знает. Уж больно они хитрый народ. Спакойной ночи!
     — Э, что правда, то правда! Спакойной ночи!
     — Пакойной ночи! А когда она опять пришлет письмецо, ты закинешь нам хоть словечко?
     — Убязательно, можешь на меня положиться! Ну, чаво, пакойной ночи!
     
2б5
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     Наконец они расстались. Я подождал, пока они отойдут ярдов на двадцать, и перевел стрелки Часов на минуту назад. Всё вокруг тотчас изменилось; фигуры женщин стояли на прежних местах.
     — ...если она там не сумеет устроиться, то скоро возвернется. Спакойной ночи!” — проговорила одна из рыбачек, затем весь диалог повторился слово в слово, и женщины расстались во второй раз. Я не стал больше беспокоить их и зашагал по
улицам городка.
     “Реальная польза от магической силы этих часов, — подумал я, — заключается в том, чтобы исправить трагическую ошибку, предотвратить несчастный случай...” Мне не пришлось слишком долго ждать возможности испытать это свойство Волшебных Часов. Не успела мысль об этом мелькнуть у меня в голове, как прямо у меня на глазах произошел такой несчастный случай. У дверей “Ателье дамских шляп в Эльфсто-не” стояла легкая повозка, нагруженная картонными коробками, которые развозчик одну за другой относил в ателье. Одна из коробок упала на мостовую. Казалось, ничего не стоило сделать шаг вперед и поднять ее, и развозчик собрался было так и сделать. В этот момент из-за угла резко вывернул молодой джентльмен на велосипеде и, стараясь не наскочить на одну из коробок, слетел со своей двухколесной машины и кубарем покатился через колесо повозки. Развозчик бросился к нему на помощь, и мы с ним вдвоем подняли незадачливого велосипедиста и отвели его в ателье. Из раны на его голове обильно струилась кровь, одно колено плохо слушалось и сильно болело; и мы сочли за благо как можно скорее отправить его в местную лечебницу. Я помог развозчику разгрузить повозку и положил в нее несколько подушек,
     2 66
     XXIII. Чужестранские часы
     чтобы пострадавшего не так сильно трясло; и лишь когда развозчик тронулся с места, направляясь в лечебницу, я вдруг вспомнил, что обладаю волшебной силой, способной предотвратить этот печальный эпизод.
     — Итак, время настало! — сказал я себе, переводя стрелку Часов назад... В тот же миг я с удивлением заметил, что все вокруг вернулись на свои прежние места, на которых они находились в ту критическую минуту, когда я заметил упавшую коробку.
     Я мигом выскочил на улицу, подхватил злополучную коробку и положил ее обратно в повозку. В следующую минуту из-за угла вынырнул велосипед, преспокойно промчался мимо повозки и вскоре исчез вдали, подняв облачко пыли.
     — О волшебная сила магии! — подумал я. — Боже, сколько человеческих страданий можно было бы не просто облегчить, а предотвратить с ее помощью! — Греясь в лучах собственной славы, я преспокойно наблюдал за тем, как разгружается повозка, держа Часы наготове и с нетерпением ожидая той минуты, с которой я перевел стрелку назад.
     Результат оказался курьезным, но таким, который я вполне мог бы предвидеть, если бы обдумал всё более тщательно. Как только стрелка достигла роковой минуты, повозка — которая к тому времени отъехала уже довольно далеко — оказалась опять у дверей ателье, где стояла в самом начале, а раненый юноша
увы, прощайте, золотые грезы и надежды облагодетельствовать мир, рисовавшиеся моей романтической фантазии! — по-прежнему лежал на куче подушек. Его бледное лицо было перекошено гримасой страдания. Ему было очень плохо...
     
2б7
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Эх вы, Часы-обманщики! — вздохнул я, выбравшись из городка. — Добро, содеянное мной, бесследно исчезло, словно детский сон. Значит, единственной реальностью в этом страждущем мире остается зло!
     А теперь позвольте рассказать об одном странном происшествии. Но прежде чем приступать к рассказу о нем, мне кажется, надо освободить моего терпеливого читателя от обязательств верить в то, что происходит в этой части сей длиннющей истории. Признаюсь, если бы я не видел этого своими собственными глазами, я бы ни за что не поверил, что такое возможно. Что же тогда ожидать от моего бедного читателя, который, вне всякого сомнения, никогда не видывал ничего подобного?
     Я шел мимо очаровательной виллы, стоявшей в стороне от дороги на обширном земельном участке. Прямо перед нею пышно цвели цветы на огромных клумбах; стены виллы были увиты плющом и вьюнками, живописно свисавшими из узких окон-бойниц. На газоне красовалось забытое кем-то плетеное кресло; возле него лежала какая-то газета, которую стерегла маленькая собачка, готовая охранять вверенное ей сокровище даже ценою собственной жизни. Парадная дверь была так соблазнительно и гостеприимно приоткрыта... “Отличный шанс, — подумал я, — проверить обратное действие Волшебных Часов!” Я нажал кнопку обратного хода и направился к вилле. В каком-нибудь другом доме появление незнакомца наверняка вызвало бы удивление, а то и раздражение, но здесь меня ожидал совсем другой прием. Нормальная последовательность событий — не подозревать о моем существовании, услышав мои шаги, взглянуть, кто это идет,
     
2 68
     XXIII. Чужестранские часы
     и, наконец, поинтересоваться, что мне здесь надо — благодаря Часам пошла в обратном направлении. Так вот, сперва хозяева полюбопытствовали, кто я и откуда, затем увидели меня и принялись рассуждать, кто это может быть. Я мигом убедился, что в данном случае следствие всегда предшествовало причине. — Выходит, если мне удалось войти, можно не беспокоиться, что меня выставят!..
     Когда я проходил мимо, собака на всякий случай поднялась, но поскольку я не проявлял никакого интереса к охраняемому ей сокровищу, она спокойно пропустила меня, не удосужившись даже порычать в мою сторону. — “Он (то есть я) может убить меня, — казалось, говорили глаза собаки, — но пока я жива, „Дейли телеграф" ему не видать как своих ушей...” — Но я не захотел проверять серьезность ее намерений.
     Компания, собравшаяся в гостиной — а я, сами понимаете, вошел без всякого звонка и даже никак не обозначив свое появление — состояла из четырех смеющихся девочек-подростков в возрасте от десяти до четырнадцати лет, направлявшихся к двери (я с изумлением заметил, что они не шли, а пятились к ней). Их мать сидела у камина и что-то шила; когда я вошел в комнату, она проговорила: — А теперь, девочки, можете
пойти погулять.
     К моему изумлению — а я, признаться, еще не привык к действию Часов — на четырех прелестных личиках “улыбки вмиг погасли” (как пишет Браунинг), и дети, взяв рукоделие, расселись возле матери. Никто из них попросту не заметил меня, и я
, усевшись в кресло, стал наблюдать за происходящим.
     Тем временем дети развернули шитье и собрались было приступить к работе, как вдруг Мать сказала:
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     XXIII. Чужестранские часы
     Ну, наконец-то мы доделали! Можете собрать работу, дочки. — Однако дети не обратили внимания на эту реплику и вместо этого старательно принялись за шитье — если, конечно, это слово подходит для действия, быть очевидцем которого мне еще не доводилось. Каждая из девочек вдела в иголку короткий кончик нитки, тянущейся от их шитья; невидимая сила тотчас продела иголку через ткань ушко. Нежные пальчики юных швей мигом подхватили ее и вытащили с другой стороны... Так работа пошла в обратном порядке, до тех пор, пока готовое платьице — или что там они шили — не распалось на отдельные лоскутки. Одна из девочек остановилась, держа в руке длиннющую нитку, вынутую из платья, и принялась наматывать ее обратно на катушку, начиная с дальнего конца.
     Наконец, шитье опять превратилось в лоскутки кройки, и дама, пятясь, как и девочки, направилась в соседнюю комнату, бросив на ходу: — Еще не время, дочки; мы должны сперва сшить платье. — После этих слов я ничуть не удивился, увидев, как девочки бегут следом за Матерью, повторяя: —Ах, мамочка, сегодня
такой чудесный день! Пойдем гулять!
     В столовой я увидел стол, на котором красовались грязные тарелки и пустые блюда. Зато за ним с довольным видом восседала всё та же компания, а также почтенного вида джентльмен, столь же розовощекий, как и дети.
   
  Вам доводилось видеть, как люди едят вишни, осторожно выплевывая косточки и кладя их на тарелку? Так вот, нечто подобное происходило на этом таинственном — если не сказать больше — застолье. В нем всё происходило наоборот. Пустая вилка деловито взлетала к губам, получала изо рта кусочек баранины и осторожно укладывала его на тарелку, где он мгновенно прирастал к большому ломтю, от которого был отрезан. Вскоре одна из тарелок, на которой красовались большой кусок баранины и две картофелины, была почтительно преподнесена тому самому джентльмену, который неспешно переложил баранину обратно на одно блюдо, а картофель — на другое.
     Но беседа обедающих была, пожалуй, еще удивительнее, чем то, как они кушали. Первой заговорила самая младшая девочка, которая вдруг ни с того ни с сего обратилась к своей старшей сестре. — Рассказывай больше! Выдумщица! — произнесла она.
     Я ждал от сестры резкого возражения, но вместо этого она, смеясь, повернулась к отцу и громким шепотом сказала: — ...стать невестой!
     Отец, продолжая разговор, уместный разве что среди лунатиков, отвечал:
     — Ну-ка, скажи мне шепотом, дочка!
     Но та и не думала переходить на шепот (дети, знаете ли, никогда не делают то, о чем их попросишь): наоборот, она громко заявила:
     — Всем давно известно, что Долли только и мечтает...
     Малышка Долли с самым невинным видом пожала плечиками.
     — Ах, папа, не дразнись, пожалуйста! Ты же знаешь, что я не выйду замуж за первого встречного!
     — А Долли — в четвертую очередь, — последовал идиотский ответ Отца.
     Тут слово взяла барышня Номер Три. — Мамочка, милая, всё уже устроено! Мэри нам всё рассказала. В следующий вторник будет вот уже четыре недели, как трое ее кузин помолвлены, и...
     
270
     271
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     XXIII. Чужестранские часы
     — О, уж она припомнит это Минни! — со смехом отвечала Мать. — Мне хотелось бы, чтобы всё поскорей устроилось. Не люблю я этих долгих проволочек!
     Тут в беседу — если эта бессвязная куча реплик и вопросов заслуживает названия беседы — вмешалась Минни. — Подумать только! Мы только сегодня утром проходили мимо кедров — как раз в то самое время, когда Мэри Дэйвнант стояла у ворот, провожая этого... мистера... забыла, как его зовут. Мы, само собой, отвернулись.
     В этот момент мне наело слушать такую несуразицу, и я вышел из столовой в кухню.
     Впрочем, вы, критически настроенный читатель, уже отказываетесь мне верить... Тогда зачем я буду рассказывать вам, как кусок баранины, красовавшийся на вертеле, медленно “разжаривался обратно”, становясь всё более сырым; как картофелины сами собой заворачивались в кожуру и попадали в руки огородника, который укладывал их в землю; как баранина стала совсем сырой, а пламя из ярко-оранжевого стало едва заметным огоньком, погасло так неожиданно, что повар едва успел заметить его последнюю вспышку на кончике спички; как служанка, сняв мясо с вертела, пятясь задом наперед, вышла из дома, держа мясо в руках, и направилась к мяснику, который — разумеется, тоже задом наперед — шел по дороге?
     Чем больше я размышлял об этом странном происшествии, тем загадочнее становилась для меня эта тайна. И я почувствовал поистине облегчение, встретив на дороге Артура. Мы вместе с ним направились во “Дворец” — узнать, какие новости принесла долгожданная телеграмма. По дороге я рассказал ему о волнующем происшествии на станции, а о своем недавнем приключении предпочел до поры до времени помолчать. Когда мы вошли, Граф сидел в гостиной один.
     — Очень рад, что вы пришли составить мне компанию, —
проговорил он. — Мюриэл уже легла: эта ужасная сцена слишком сильно на нее подействовала — а Эрик отправился к себе собирать вещи, чтобы завтра первым же поездом уехать в Лондон.
     — Значит, телеграмма всё-таки пришла? — воскликнул я.
     — А разве вы
не слышали? Ах, да, я и забыл: она пришла сразу же после того, как вы отправились на станцию. Да, всё в порядке: Эрик получил долгожданный патент и теперь, как они договорились с Мюриэл, он едет, чтобы уладить кое-какие дела.
     — Дела? Уладить? Что вы имеете в виду? — с упавшим сердцем спросил я. У меня мелькнула мысль о крушении всех надежд Артура. — Вы хотите сказать, что у них есть общие дела?
     — О да, есть, вот уже два года, — мягко отвечал пожилой джентльмен, — они состоят в том, что я обещал ему руку дочери, как только он достигнет определенного положения в жизни. Я чувствовал бы себя несчастным человеком, если бы моя дочь вышла за человека, у которого нет в жизни цели, ради которой стоило бы умереть!
     — Надеюсь, они буду счастливы, — проговорил странный голос. Говоривший, по-видимому, находился в гостиной, но я не слышал, как открылась дверь, и удивленно поглядел по сторонам. Граф, видимо, тоже разделял мое изумление.
     — Кто это говорит? — воскликнул он.
     
272
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     — Разумеется, я, — отвечал Артур, смерив нас грустным, подавленным взглядом, и его сверкающие глаза как-то сразу потухли. — А заодно позвольте пожелать радости и вам, дорогой друг, — добавил он, печально взглянув на Графа. В его голосе слышались те же печальные нотки, которые так удивили нас.
     — Благодарю, — сердечно и просто отозвался Граф.
     Наступила томительная тишина; я тотчас встал, чувствуя, что Артуру сейчас больше всего хочется побыть одному, и учтиво поклонился нашему гостеприимному хозяину.
     — Спокойной ночи, — проговорил я.
     Артур молча пожал ему руку. На обратном пути мы не обмолвились ни единым словом. Войдя в дом, мы зажгли свечи ночников. И тогда Артур, обращаясь более к себе самому, чем ко мне, произнес: “Только сердце поймет свою скорбь...” — А я-то прежде не понимал, что означают эти слова”.
     Следующие несколько дней прошли довольно скучно. Я не испытывал ни малейшего желания отправляться во Дворец, Артур — тем более; видимо, нужно было переждать какое-то время — оно, как известно, лучший целитель всех наших страданий — чтобы оно помогло ему оправиться и прийти в себя после жестокого удара, нанесенного ему судьбой.
     Впрочем, дела скоро потребовали моего присутствия в городе, и мне пришлось сообщить Артуру, что я на какое-то время вынужден покинуть его.
     — Надеюсь вернуться через месяц, а то и раньше, — добавил я. — Точнее обещать сейчас затрудняюсь. Мне кажется, тебе сейчас даже полезно побыть одному.
     
274
     XXIII. Чужестранские часы
     — Нет, я просто не вынесу долгого одиночества, тем более — здесь, — отвечал Артур. — Впрочем, обо мне не беспокойся. Я давно собирался поступить на службу в Индии. Мне давно предлагают это место. Надеюсь, там я найду какие-нибудь возможности заработать себе на жизнь; пока что я их не вижу. “Я жизнь храню, как Божий дар, от зла, Не опасаясь потерять ее!”
     — Да-да, — отвечал я. — Твой тёзка был лёгок на подъем, благодаря чему и находил средства к существованию.
     — А я и того легче, вот увидишь, — отозвался Артур. — Женщина, которую он любил, обманула его. Ничто так не омрачает мою память, как воспоминание о... о... — он так и не решился произнести имя и поспешно вышел. — Но ведь ты же вернешься, не так ли?
     — Да, и весьма скоро.
     — Хорошо, — отвечал Артур. — Не забывай меня, пиши о наших общих приятелях. А я, как только устроюсь, непременно сообщу тебе свой новый адрес.
     
Глава двадцать четвертая
     УГОЩЕНЬЕ НА ЛЯГУШКИН ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ
     Перед отъездом, примерно спустя неделю после того, как мои приятели Феи впервые предстали в образе детей, я решил на прощанье последний раз прогуляться по лесу в надежде встретить их опять. Не успел я растянуться на травке, как ко мне тотчас вернулось то самое “феерическое” чувство.
     — Наклоните-ка ухо пониже, — проговорил Бруно, — я хочу вам что-то сказать по секрету! Сегодня пир в честь Лягушкина дня рожденья — а мы потеряли Малыша!
     — Какого еще Малыша? — спросил я, огорошенный лавиной новостей, обрушившихся на меня.
     — Королевиного, разумеется!
отвечал Бруно. — Малыша Титании. Нам уфасно жалко. Сильвия так расстроилась — просто уфас!
     — И что же, ее печаль настолько велика? — спросил я.
     — Целых три четверти ярда, — отрешенным тоном отвечал малыш. — Да и я тоже очень огорчен, — добавил он. опустив глазки, чтобы не было видно, что он улыбается.
     
276
     XXIV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     И что же сталось с бедным Малышом?
     — Солдаты обшарили буквально каждый дюйм — и всё напрасно.
     — Солдаты? Какие еще солдаты? — переспросил я.
     — Самые обыкновенные! — воскликнул Бруно. — Нет, они, конечно, ни с кем не воюют, а просто выполняют мелкую черновую работу.
     Я очень удивился самой мысли о том, что поиски Малыша-Королевича считаются “мелкой черновой работой”.
   
  — И как же вас угораздило потерять его? — спросил я.
     — Мы положили его на цветок, — пояснила Сильвия. В ее заплаканных глазках поблескивали слезинки. — И теперь не можем вспомнить — на какой именно!
     — Она нарочно говорит “мы положили!”, — прервал ее Бруно, — потому что хочет спасти меня от наказания. Но на самом деле его положил туда я. А Сильвия тем временем собирала обдуванчики.
     — Перестань, пожалуйста, — вмешалась Сильвия. — Ты должен говорить не “я”, а “мы”.
     — Ну ладно, ладно, яы,
отозвался малыш. — Никак не привыкну произносить это жуткое “ы”.
     — Давайте-ка я сверху погляжу, — предложил я. Мы с Сильвией отправились на поиски Малыша, оглядели каждый цветок — и всё напрасно: Малыш как сквозь землю провалился.
     — А чем занят
Бруно? — спросил я, когда мы прекратили бесполезные поиски.
     — Он сидит возле лужи, — отвечала Сильвия, — и развлекает Лягушонка.
     Я опустился на колени, чтобы получше разглядеть его. Сама мысль о том, что Лягушонка надо
     
277
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     развлекать, показалась мне очень странной. Поискав минуту-другую, я обнаружил малыша сидящим у самого края лужи рядом с Лягушонком. Вид у малыша был растерянный.
     — Что ты делаешь, бедный Бруно? — спросил я, кивая в сторону Лягушонка.
     — Не могу я больше забавлять его, и всё тут, — устало отвечал Бруно, — потому что он не говорит, чего ему хочется. Чего я только ни делал! И ряску ему показывал, и живого червячка майской мухи, а вредный малыш сидит как сидел, не обращая на это никакого внимания. А может, он глухой? — проговорил Бруно, вздохнув и отвернувшись. — Однако пора открывать Театр.
     — И кто же твои зрители?
     — Лягушки, кто же еще, — отозвался Бруно. — Но они пока что не собрались. Знаете, их надо сгонять в кучу, как овец.
     — Может, дело пойдет быстрее, если мы с Сильвией пойдем поищем лягушек, а ты пока приготовишься к представлению?
     — Отличная мысль! — воскликнул Бруно. — Но... где же Сильвия?
     — Я здесь! — отозвалась девочка, появляясь над краем лужи. — Я наблюдала за скачками двух лягушат.
     — И кто же из них победил? — с любопытством спросил Бруно.
     Сильвия озадаченно умолкла.
     — Вечно он задает такие трудные вопросы! — пожаловалась она мне.
     — И какие же представления бывают в твоем
Театре? — спросил я.
     — Сначала они отмечали свой день рожденья, — отвечала Сильвия. — А потом Бруно исполняет
     
2 78
     XXTV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     всякие кусочки из Шекспира и рассказывает им что-нибудь.
     — Думаю, им больше всего нравится угощенье в день рожденья. Не так ли?
     — Знаете, их вообще собирается очень мало. Ведь рты у них всегда на замке, никто никому ничего не рассказывает. Может, оно и к лучшему, — добавила она, — потому что Бруно любит готовить всё сам, а повар из него, понятно, неважный. Ну, вот, теперь все в сборе. Не могли бы вы помочь мне посадить их головой к сцене?
     Мы быстро справились с этой задачей, хотя Лягушки-зрители всё время отчаянно квакали.
     — Как ты думаешь, что они говорят? — обратился я к Сильвии.
     — Они говорят: “Квавилка, квавилка!” Что с ними будешь делать? Не желают пользоваться вилками, и всё тут! — сердито проворчала она. — И те, кто хочет полакомиться угощеньем, просто разевают рты, и Бруно тотчас кладет в них что-нибудь
.
     В этот момент появился Бруно. На нем красовался маленький фартучек: знак того, что он — повар. В руках он держал кастрюлю какого-то жуткого варева, изображавшего суп. Я очень внимательно наблюдал за тем, как малыш расхаживает между лягушками, но так ни разу и не заметил, чтобы хоть одна из них открыла рот, за исключением одного несмышленыша, да и тот, надо полагать, просто зевнул. Однако проворный Бруно тотчас влил бедняге в рот полную ложку супа, так что несчастный лягушонок еще долго не мог откашляться.
     Делать было нечего: пришлось нам с Сильвией поделить этот злосчастный суп, да еще делать вид,
     
279
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     будто он нам нравится, хотя на самом деле приготовлен он был просто ужасно.
     Я едва смог проглотить ложку этого жуткого варева (“Это летний суп „Сильвия"”, — как величал его Бруно), честно признавшись, что он не особо вкусный. Отведав его, я уже больше не удивлялся, почему это гости-лягушки неизменно держат рот на замке.
     — А из чего же приготовлен
твой суп, Бруно? — спросила Сильвия, с дрожью поднося ложку к губам. Ее личико тотчас исказила гримаса отвращения.
     Ответ Бруно был, прямо скажем, успокаивающим.
     — Из кусочков всякой всячины.
     Начало ответа позволяло надеяться, что он скажет
“Из кусочков Шекспира”, как выразилась Сильвия по поводу пьес, которые исполнял Бруно. Девочка была всецело занята тем, что то и дело поворачивала лягушек головой к сцене. Затем Бруно предстал перед ними в своем обычном виде и начал рассказывать им занимательную историю, сочиненную им самим.
     — А у истории будет мораль, а? — обратился я к Сильвии. Бруно тем временем спрятался за кустами, переодеваясь для исполнения первого “кусочка”.
     — Думаю, да, — задумчиво произнесла Сильвия. — Мораль в них всегда есть, только он слишком торопится изложить ее.
     — Но неужели он будет читать все эти кусочки из Шекспира?
     — Нет, что вы, он их только разыгрывает, — отвечала Сильвия. — Я должна поглядеть, как он оделся, и объяснить лягушкам, какой это персонаж
. А они, как нарочно, такие нетерпеливые! Только и слышно, что они то и дело переспрашивают: “Как-квак?”
     
2<5о
     XXTV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     Так оно и оказалось: не успела Сильвия толком объяснить им, как они тут же начали донимать бедную девочку расспросами:
     — Как-как? Квак-как?
     — Но почему они так упрямо спрашивают, еще ничего не видя?
     — Сама не знаю, — отвечала Сильвия. — Но они всегда поступают так. А иной раз они начинают свои расспросы за неделю, а то и за две до спектакля!
     (Итак, знайте, что когда вы слышите какое-то особенно меланхолическое кваканье лягушек, вы можете не сомневаться, что они просто-напросто спрашивают Бруно, кваким — то бишь каким — будет следующий кусочек Шекспира: Квак-как? Это что-нибудь интересненькое, а?)
     В этот момент хор любопытниц резко умолк: на сцену неожиданно выскочил Бруно и, хлопнув в ладоши, приказал лягушкам повернуться к сцене.
     Увы, самая старая и толстая лягушка, которую никогда не удавалось усадить как следует и
которая поэтому не имела ни малейшего представления о том, что же происходит на сцене, осталась безучастной. Она толкнула мордочкой соседних лягушек, а те, в свою очередь, подали пример остальным и попросту отвернулись от сцены.
     Ну, раз так, заявил Бруно, то незачем и исполнять кусочек из Шекспира, если на тебя никто не смотрит (меня он, как видно, в расчет не принимал). И бедный малыш, схватив прутик, принялся поворачивать своих зрительниц, орудуя им в куче лягушек подобно тому, как вы ложечкой размешиваете в чашке сахар. До тех пор, пока хотя бы один огромный выпученный глаз не оказался обращенным в сторону сцены.
     
2&I
     Сильвия и Бруно. Часть первая.
     Ах, Сильвия, придется тебе пойти и сесть рядом с ними, — в отчаянии воскликнул он. — Сколько раз я усаживал эту пару нос к носу мордой к сцене, а они отворачиваются, да и всё тут!
     Сильвия послушно заняла место “Церемоний-мейстерши”, а Бруно опять исчез за сценой, чтобы переодеться для исполнения первого “кусочка”.
     — Гамлет! — неожиданно объявил он тем самым нежным голоском, к которому я так привык.
     Кваканье тотчас умолкло, и я повернулся к сцене, удивляясь, что общего может быть между Бруно и знаменитейшим персонажем Шекспира.
     Гамлет, согласно оригинальной сценической интерпретации Бруно, был одет в короткий плащ (которым он то и дело прикрывал нижнюю часть лица, словно его постоянно мучила зубная боль), и расхаживал по сцене на цыпочках. “Быть иль не быть!” — воскликнул Гамлет нежным голоском и несколько раз перекувырнулся через голову, широким жестом сбросив плащ.
     Я был слегка разочарован: трактовка Бруно оставляла желать много лучшего с точки зрения чувства собственного достоинства героя.
     — И что же, он ничего больше не прочтет? — шепотом спросил я у Сильвии.
 
    — Думаю, нет, — тоже шепотом отозвалась девочка. — Если он кувыркается через голову, это означает, что он не знает текста.
     Бруно оставил меня в недоумении: он мигом исчез со сцены, и лягушки мигом начали спрашивать имя следующего героя.
     — Вы его отлично знаете! — воскликнула Сильвия, повернув двух или трех лягушат, которым вздумалось
     
282
     XXIV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     усесться спиной к сцене.
     — Макбет! — объявила она, когда на подмостках появился Бруно. — Не Квакбет, а Макбет!
     Макбет был облачен в нечто, что он перекинул через плечо, полагая, что это и есть настоящий шотландский плед. В руке у него красовался огромный шип, который он держал на вытянутой руке, словно и сам побаивался его. — Кинжал ли это? — в раздумье вопросил Макбет, и хор лягушек тотчас ответит ему: — Шип! Шип! (со временем я тоже научился понимать их кваканье).
     — Нет, это кинжал! — решительным тоном заявила Сильвия. — Придержите язычки! — и реплики сомневающихся тотчас смолкли.
     Насколько мне известно, Шекспир забыл поведать нам о том, что Макбет в частной жизни имел эксцентрическую привычку кувыркаться через голову, но Бруно, по-видимому, считал это естественной чертой характера персонажа и, продемонстрировав зрителям несколько отчаянных сальто, опять куда-то исчез. Через несколько мгновений он вернулся на сцену с пучком шерсти (вероятно, оставленным на шипе какой-нибудь заблудившейся овцой), изображавшим великолепную бороду, доходившую ему до пят.
     — Шейлок! — провозгласила Сильвия. — Ах, нет, прошу прощения! — тотчас поправилась она. — Король Лир! Я просто не заметила короны! (Бруно сделал себе просто замечательную корону, вырезав серединку цветка одуванчика. Она очень шла ему!)
     Король Лир скрестил руки на груди (поверх роскошной бороды, разумеется) и, мелодично продекламировав: “Король до кончиков ногтей!”, сделал паузу, словно ожидая, что зрители кинутся прове-
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     рять, действительно ли он настоящий король. Здесь я, при всех возможных возражениях со стороны такого выдающегося шекспироведа, как Бруно, должен высказать свою точку зрения. Она состоит в том, что наш поэт вряд ли хотел показать, что три его величайших трагических персонажа имеют столь схожие привычки. Еще большие сомнения вызывает у меня довод о том, что кувыркание через голову может рассматриваться как доказательство истинности королевского сана героя. Но, как оказалось, король Лир, после глубокого раздумья, так и не смог найти никакого другого аргумента в пользу своего королевского титула. Итак, это был третий “кусочек” Шекспира (“мы никогда не исполняем больше трех”, — пояснила Сильвия), после которого Бруно порадовал зрителей длинной серией своих коронных сальто и, наконец, удалился под восторженные возгласы лягушек “Квак здорово! Бис! Бис!”, что свидетельствовало об их желании еще чуточку понаслаждаться представлением. Но на бис Бруно так и не вышел: дело в том, что настало время рассказывать Историю.
     Когда же он опять предстал в своем обычном виде, я заметил разительную перемену в его манере держаться. Он и не думал кувыркаться и выделывать всякие сальто. Видимо, он был убежден в том, что прыжки через голову уместны разве что для таких потешных персонажей, как Гамлет или король Лир, а он, Бруно, не желает до такой степени поступаться собственным достоинством. Однако было заметно, что он чувствует себя не совсем уверенно, стоя один посреди сцены, да еще без костюма, за который можно было бы спрятаться. Он несколько раз начинал было: — “Жил-был Мышонок...”, но всякий раз умолкал, огля-
     
284
     XXTV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     дываясь по сторонам в поисках более укромного местечка, откуда можно было бы поведать миру свою Историю. С одной стороны сцены красовалась высоченная наперстянка, отбрасывавшая на сцену густую тень и шелестевшая на вечернем ветру, что создавало нечто вроде укрытия, которого так недоставало оратору. Найдя, наконец, желанное укрытие, малыш в считанные секунды вскарабкался по стеблю, словно крошечная белочка, и удобно устроился на развилке между листиками, где цветки образовывали густой балдахин. Теперь он очутился на такой высоте над слушателями, что у него исчезла последняя тень смущения, и начал свою Историю.
     — Жили-были Мышонок, Крокодил, Человек, Козел и Лев... — Мне никогда не
приходилось слышать, чтобы “действующие лица”, участвующие в истории, были подобраны с таким очаровательным безрассудством, и у меня просто дух захватило от смелости автора. Даже Сильвия на минутку отвлеклась, чем тотчас воспользовались два лягушонка, которые, казалось, с удовольствием смотрели представление: они мигом прыгнули в лужу, так что бедняжка не успела им помешать.
     — Однажды Мышонок нашел Башмак и подумал, что это — Мышеловка. И он тут же забрался в него и просидел в нем долго-долго.
     — Но зачем же он сидел в нем? — спросила Сильвия. Ее функции во многом совпадали с ролью Хора в греческой драме: она должна была ободрять оратора и помогать ему, задавая разные наводящие вопросы.
     — Потому что он не мог выбраться обратно, — пояснил Бруно
. — Мышонок был умный; он знал, что из Мышеловки выбраться невозможно!
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     Но тогда зачем же он забрался в нее? — спросила Сильвия.
     — ...и он всё прыгал и прыгал в нем, — продолжал Бруно, не обращая внимания на коварный вопрос, — пока, наконец, не выбрался на свободу! И тогда он увидел метку на Башмаке. На метке было указано имя Человека. И тогда Мышонок догадался, что этот Башмак — не ее.
     — А что же он сразу не догадался, а? — опять спросила Сильвия.
     — Да разве я не сказал вам, что он подумал, будто это — Мышеловка? — нетерпеливо возразил оратор. — Господин сэр, прошу вас, уймите Сильвию! — Девочка тотчас умолкла, преисполнившись внимания. Признаться, теперь мы с ней составляли большую часть слушателей, потому что почти все лягушки куда-то упрыгали, так что остались лишь считанные единицы.
     — Так вот, Мышонок отнес Человеку его Башмак. И Человек уфасно обрадовался, потому что у него остался всего один Башмак, и он не знал, где ему искать другой.
     Здесь вмешался я.
     — Прости, пожалуйста, ты сказал “искать” или “тискать”?
     — И то и дфугое, — отвечал Бруно. — Слушайте дальше. Человек вытащил из Мешка Козла (“Но ты ничего не говорил нам о Мешке”, — заметил я. — “Вот сейчас всё и узнаете”, — успокоил нас Бруно). — И сказал Козлу: “Можешь подождать здесь, пока я не вернусь”. А сам пошел и свалился в глубокую яму. А Козел всё бегал и бегал вокруг. И очутился под Деревом. И зацепился за него хвостиком. И не мог
     
2 86
     XXIV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     вырваться. И запел грустную Песенку. Вы никогда не слышали такой печальной песенки!
     — А ты не споешь ее нам, малыш? — спросил я.
     — С радостью, — охотно отозвался Бруно. — Но боюсь, лучше этого не делать, а то Сильвия расплачется...
     — Не расплачусь, обещаю! — порывисто прервала его девочка. — И еще я не верю, что ее пел Козел!
     — Но он в самом деле пел ее! — воскликнул Бруно. — Пел, да еще как. Я сам видел, как он пел ее своей длинной бородой...
     — Ну, что-что, а бородой он точно не мог петь, — заметил я, тщетно пытаясь разубедить своего маленького приятеля. — Борода — это тебе не голос.
     — Плекласно! Раз так, значит, вы не можете гулять пешком с Сильвией! — с торжеством воскликнул Бруно. — Сильвия же не какой-то там пешок!
     Я счел за благо последовать примеру Сильвии и на какое-то время замолчал. А Бруно тем временем накинулся на нас.
     — И когда он допел Песенку до конца, он вырвался и побежал разыскивать Человека. А следом за ним пошел Крокодил, чтобы схватить его. А за Крокодилом — Мышонок.
     — А разве Крокодил не может бегать? — воскликнула Сильвия и обратилась ко мне. — Крокодилы ведь бегают, не так ли?
     Я поправил ее, заметив, что точнее будет сказать “ползают”.
     — Нет, он не побежал, — возразил рассказчик, — и не пополз. Он именно пошел, как какой-нибудь мутант. А еще он широко разинул пасть...
     — А это еще почему? — спросила Сильвия.
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     Потому что у него зубы не болели, вот почему! — отвечал Бруно. — Неужели ты ничегошеньки не можешь понять, пока я тебе не объясню! Ну, слушай! Если бы у него болели зубы, он, понятно, опустил бы голову — вот так — и ему пришлось бы перевязать челюсти большущим белым одеялом!
     — Если бы он только смог найти одеяло, — опять возразила Сильвия.
     — Да разумеется, одеяло у него было! — стоял на своем ее братик. — Неужто ты думаешь, что Крокодил отправляется на прогулку без одеяла? Так вот, Крокодил пошевелил бровями. И Козел уфасно испугался, потому что очень боялся его бровей!
     — Бровей? А я бы ни за что их не испугалась! — воскликнула Сильвия.
     — Думаю, и ты тоже как миленькая испугалась бы их, если б только увидела, как Крокодил шевелит ими. А он шевелит ими вот так! А Человек всё прыгал и прыгал, пока,
наконец, не выскочил из ямы.
     Сильвия опять удивилась: столь резкие перескоки с одного персонажа на другого совсем сбили ее с толку.
     — ...выбрался из ямы и отправился на поиски Козла. И услышал хрюканье Льва...
     — Но Львы не хрюкают, — заметила Сильвия.
     — А этот хрюкал, да еще как, — возразил Бруно. — И пасть у него была огромная, как комод. Вот Лев и кинулся за человеком, чтобы сожрать его. А Мышонок погнался за Львом.
     — Но ведь Мышонок, кажется, погнался за Крокодилом, — заметил я.
— Не мог же он гоняться за ними обоими сразу!
     Бруно вздохнул, что ему попалась такая дотошная аудитория, но принялся терпеливо объяснять:
     
2 88
     XXTV. Угощенье на Лягушкин день рожденья
     Так и есть, он погнался за ними обоими, потому что они бежали в одну и ту же сторону! Так вот, сначала он схватил Крокодила, а Льва упустил. А когда он поймал Крокодила, как вы думаете, что он сделал, а? Подсказываю: у него были с собой щипцы!
     — Даже не знаю, — отвечала Сильвия.
     — О, этого никто не угадает! — весело воскликнул Бруно. — Так вот, он взял и выдернул у Крокодила зуб!
     — Какой такой зуб? — удивленно спросил я. Но Бруно ничуть не смутился.
     — Разумеется, тот самый, которым тот хотел схватить Козла!
     — Ну, об этом трудно судить, — заметил я, — пока не выдергаешь все зубы до единого.
     Бруно весело рассмеялся и, напевая что-то себе под нос, принялся раскачиваться на своем стебельке. — Так и есть... он... выдернул... у Крокодила... все... зубы... до единого!
     — Но как же Крокодил позволил ему это? — изумленно спросила Сильвия.
     — А ему деваться было некуда, — отвечал неумолимый рассказчик.
     Тогда я решил задать ему другой вопрос.
     — А что стало с Человеком, который сказал Козлу: “Можешь подождать, пока я не вернусь”?
     — Он не сказал: “Можешь”, — пояснил Бруно. — Нет, он имел в виду “Хочешь — подожди”. Точно так же, как Сильвия, когда она говорит мне: “Хочешь не хочешь, а будешь делать уроки хоть до двенадцати”. И я, разумеется, хочу, — со вздохом проговорил малыш. — Хочу, чтобы она сказала: можешь делать Уроки, а можешь и не делать!.. — Разговор принимал
     
28 g
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     опасный оборот, и Сильвия тотчас поняла это. Она решила вернуться к Истории.
     — И всё же — что стало с тем Человеком?
     — Ну, на него прыгнул Лев. Но прыгнул ужасно медленно, так что летел целых три недели...
     — И что же, Человек всё это время ждал? — изумился я.
     — Нет, разумеется! — отвечал Бруно, спускаясь вниз головой по стеблю наперстянки.
История, как видно, подошла к концу. — Он успел продать свой дом и собрать все вещи, пока Лев всё летел и летел к нему. А потом он уехал и поселился в другом городе. И Лев по ошибке сожрал вместо него кого-то другого...
     Это, как видно, и была Мораль: по крайней мере, Сильвия объявила Лягушкам:
     — История окончена! Но что из нее следует, — добавила она, обратившись ко мне, — я и сама толком не могу понять!
     Я тоже не вполне понимал такое странное резюме; более того, мне ничего не приходило на ум. Но Лягушки, как оказалось, были очень довольны: есть Мораль или нет, им было всё равно! Они хором воскликнули “Кватит! Кватит!” и тотчас попрыгали в лужу.
     
Глава двадцать пятая
     ПРИВЕТ ТЕБЕ, ВОСТОК
     - Вот уже неделя, — заметил я три дня спустя, — как мы с тобой узнали о помолвке леди Мюриэл. Я думаю, мне в любом случае следует нанести ей визит и поздравить ее как подобает. А ты не хочешь поехать со мной?
     На лице Артура мелькнула тень печали.
     — Когда ты собираешься уезжать? — спросил
он.
     — В понедельник, первым поездом.
     — Что ж, ладно, я тоже поеду с тобой. В самом деле, было бы как-то странно и не по-приятельски не поздравить ее. Но сегодня еще только пятница. Дай мне время прийти в себя — ну хотя бы до воскресенья. Мне кажется, к тому времени я окрепну духом.
     Закрыв одной рукой глаза, словно стыдясь слез, блестевших на его щеках, Артур протянул другую руку мне. Пожав ее, я почувствовал, что его бьет нервная дрожь.
     Я попытался было найти слова, чтобы приободрить и утешить друга, но они показались мне столь жалкими и холодными, что я предпочел промолчать.
     Сильвия и Бруно. Часть первая

     Спокойной ночи! — проговорил я на прощание.
     — Доброй ночи, дружище! — отвечал он. В его интонации я уловил глубокую мужскую скорбь — знак того, что он изо всех сил борется с величайшим несчастьем, разбившим его жизнь, и что, постепенно поднимаясь по обломкам своего погибшего “я”, он непременно достигнет чего-то более высокого!
     Встретить Эрика во Дворце, как я не без
удовольствия убедился, когда в воскресенье после обеда мы нанесли графу с дочерью визит, мы просто-напросто не могли, потому что он уехал в город тотчас после объявления о помолвке. Его присутствие нарушило бы то странное и неестественное спокойствие, с которым Артур поклонился женщине, разбившей его сердце, и произнес несколько официальных фраз, приличествующих случаю.
     Леди Мюриэл так и сияла счастьем; в лучах такой светозарной улыбки не могла бы уцелеть никакая печаль. Даже Артур и тот немного приободрился, и когда она заметила: “А я, как видите, поливаю цветы, хотя сегодня — день субботний”, он отвечал ей почти тем же привычным и ласковым тоном: “Дела милосердия позволительно совершать и в субботу. Впрочем, сегодня ведь не суббота. Суббота уже окончена”.
     — Да, я знаю, что сейчас уже не воскресенье, — отвечала леди Мюриэл, — но ведь воскресенье часто называют христианской субботой, не так ли?
     — Мне кажется, ее называют так как бы в воспоминание о Эрседревнееврейского установления о том, что один день в неделю надлежит отдыхать и хранить покой. Но я надеюсь, христиане избавлены от слишком буквального истолкования Четвертой Заповеди.
     292
     XXV. Привет тебе, восток

     Но какова же тогда священная причина соблюдения покоя в воскресенье?
     — Во-первых, мы не должны забывать о том, что седьмой день освящен уже тем, что Бог в этот день отдыхал от дел творения. Этот день мы обязаны чтить как теисты. Во-вторых, мы помним, что “господин Субботы” — это именно христианское установление. И эту заповедь мы обязаны чтить как христиане.
     — И что же это означает на практике?
     — Прежде всего мы, будучи теистами, обязаны соблюдать святость этого дня и сделать его, насколько это возможно, днем покоя. А затем, будучи христианами, мы должны в этот день посещать публичные богослужения.
     — А как насчет развлечений?

     Я склонен рассматривать их как особый вид работы, и если она воспринимается невинной в будний день, то и в воскресенье она может считаться столь же невинной, — при условии, что она не вступает в противоречие с религиозным осмыслением этого дня.
     — Значит, вы считаете позволительным детям играть и забавляться в воскресенье?
     — Разумеется. С какой стати для их неугомонной натуры этот день должен становиться пыткой?
     — Я получила одно письмо, — проговорила леди Мюриэл, — от старой подруги, в котором она описывает, как чтили святость воскресенья в дни ее молодости. Я нарочно приготовила его для вас.
     — Мне тоже довелось познакомиться с таким описанием в качестве vi
va voce* много лет тому назад, —
     Viva voce (лат.) — устный экзамен.
     
293
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     вздохнул Артур, когда леди вышла, — из уст маленькой девочки. О, это было ужасно трогательно — слышать, как она повторяет меланхоличным голоском: “В воскресенье нельзя играть в куклы! В воскресенье нельзя бегать по пляжу! В воскресенье нельзя копать грядки в саду!” Бедная малышка! У нее были все основания для того, чтобы возненавидеть воскресенье!
     — А вот и письмо, — произнесла леди
Мюриэл, опять появляясь на пороге. — Если позволите, я прочту вам выдержки из него.
     “Первым чувством, которое охватывало меня в детстве, когда я только-только открывала глазки в воскресенье утром, было чувство досады и неприязни. Оно возникало в душе начиная с пятницы. Я понимала, что во мне помимо моего желания звучат слова „Господи Боже, скорей бы вечер!" О, это был вовсе не день отдыха, а день зубрежки, день чтения катехизиса (Уоттсова), день рассуждений об уверовавших клятвопреступниках, благочестивых служанках и мирной кончине раскаявшихся грешников.

     Вставали мы чуть свет, пели гимны и читали наизусть выдержки из Священного Писания, и так - до 8 часов, затем вся семья возносила молитвы. Потом был завтрак, который я терпеть не могла - отчасти из-за того, что он всегда был как-то наспех, отчасти из-за страха перед наставшим днем.
     В 9 часов утра надо было идти в воскресную школу, и меня просто выводила из себя мысль о том, что мне придется опять сидеть рядом с деревенскими детьми, и что меня вполне могут перепутать с ними.
     Церковная Служба была настоящей Синайской пустыней. Я блуждала по ней, раскидывая шатры своих мыслей над обивкой церковных скамей, возней младших
     XXV. Привет тебе, восток
     братьев и ужасом пред тем, что уже завтра, в понедельник, мне придется по памяти излагать содержание только что услышанной проповеди, которая могла оказаться набором бессвязных фраз.
     Затем в час дня следовал холодный обед (слугам в этот день работать не полагалось), посещение воскресной школы с 2 до 4 пополудни, а в 6 - вечерняя служба. Но настоящей пыткой для меня были паузы между этими занятиями, поскольку в них полагалось для очищения от скверны греха читать поучения и проповеди, сухие, как Мертвое море. Единственным светлым пятном на всём протяжении этого „праздничного" дня было приказание „идти спать", но дождаться его было так трудно!”
     — Те, кто устанавливал такие порядки, без сомнения, руководствовались самыми благими намерениями, — заметил Артур, — но им приходится прилагать немало усилий, чтобы собрать свои жертвы в пустыню Церковной Службы.
     — Должна признаться, что я сегодня согрешила, пропустив ее, — проговорила леди. — Мне надо было написать письмо Эрику. — А вы... не могли бы вы вкратце рассказать, что говорил сегодня
священник о молитве? Мысль о ней никогда не представала мне в таком свете.
     — В каком таком свете? — спросил Артур.
     — Видите ли, Природой управляют неизменные, разумные законы: наука давно доказала это. Поэтому просить Бога о чем-нибудь (за исключением молитв о духовных дарах) — всё равно что ожидать чуда; мы просто не имеем права этого делать. Я молилась не так, как он, и итог этой молитвы просто смутил меня. Скажите же, что вы думаете об этом.
     
295
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     XXV. Привет тебе, восток
     — Я не хотел бы обсуждать трудности, с которыми столкнулся капитан Линдон, — мрачно отвечал Артур. — тем паче в его отсутствие. Но если это касается лично вас (тут его голос заметно смягчился), я, пожалуй, скажу.
     — Разумеется, это касается меня, — отвечала леди.
     — Тогда я прежде всего спрошу вас: “А почему вы исключаете молитву о духовных дарах?” Разве ваш разум — не часть Природы?
     — Да, конечно, но тут проявляется Свобода Воли: я могу выбрать то или это, и Бог поможет мне совершить правильный выбор.
     — Выходит, вы — не фаталистка?
     — Вовсе нет! — честно призналась она.
     — Слава Богу! — прошептал Артур — так тихо, чтобы только я мог его услышать. — Значит, вы допускаете, что я в акте свободного выбора могу сдвинуть эту чашку, сказав ей “пойди туда или сюда”?!
     — Да, допускаю.
     — Отлично. Давайте рассмотрим, как это достигается согласно вечным Законам. Чашка движется потому, что на нее воздействует некое механическое усилие, заключенное в моей руке.
Моя рука движется потому, что ее приводят в действие определенные усилия — электрические, магнетические и любые другие, которые могут быть созданы “нервной энергией” — порожденные моим мозгом. Эта нервная энергия, порождаемая мозгом, со временем, когда наука достигнет более высокого развития, может быть сведена к действию химических веществ, поступающих в мозг вместе с кровью и зависящих исключительно из пищи, которой я питаюсь, и воздуха, которым я дышу.
     — Но разве это не фатализм? В чем же здесь Свобода Воли?
     — В выборе нервов, — отвечал Артур. — Нервная сила, заключенная в мозге, естественно, зависит от действия того или иного нерва. Чтобы определить, какой именно нерв вызывает такую реакцию, нам необходимо нечто большее, чем знание вечного Закона Природы. Это нечто и есть Свобода Воли.
     Глаза леди Мюриэл так и засверкали.
     — О, я поняла, куда вы клоните! — воскликнула она. — Человеческая Свобода Воли представляет собой исключение из вечного Закона. Нечто подобное говорит и Эрик. Я думаю
, он имел в виду, что Бог способен воздействовать на Природу только через посредство влияния на Человеческую Волю. Так что мы вполне можем молиться “хлебнаш насущный даждъ нам днесь”, потому что само сотворение хлеба — дело рук человеческих. Но молиться о ниспослании дождя, о хорошей погоде столь же нелепо, как... как... — леди с легким испугом поглядела по сторонам, опасаясь, не наговорила ли она чего-нибудь лишнего.
     Артур неторопливо отвечал ей — добрым, бархатно-низким голосом, подрагивающим от преизбытка чувств и напоминающим голос человека, оказавшегося перед лицом смерти: “Неужели он, борющийся со Всемогущим, вправе поучать его? Неужели мы, „черви, рожденные в полуденных лучах", можем ощущать в себе силу направлять в ту или иную сторону Силы Природы — той самой Природы, частью которой мы являемся, и неужто мы в безграничной своей гордыне и безумном заблуждении дерзнем отказать в такой силе Ветхому Деньми? Иначе говоря, заявить Творцу:
     
297
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     „Вот до сих пор и ни шага дальше! Ты создал мир, но править им не властен!"”?
     Леди Мюриэл в ответ только закрыла лицо руками и то и дело повторяла: “Слава Богу, слава Богу!”
     Мы встали и собрались уходить. Артур на прощанье заметил:
     — Еще одно слово. Если вы убедились в силе молитвы о всевозможных человеческих нуждах — молитесь. Просите, и дано вам будет. А я — я тоже молюсь. О, я знаю, Бог услышит мою молитву!
     На обратном пути мы почти всё время молчали. Но у самых дверей нашей обители Артур пробормотал — и его слова явились эхом моих собственных мыслей — Что знаешь ты, о женщина, что думаешь спасти мужа своего ?
     Больше к этой теме мы не возвращались. Мы сели и разговорились, и сами не заметили, как прошла ночь и наступило утро. Артуру хотелось поговорить об Индии, о новой жизни, которую он надеется начать там, и о деле, которому он собирается себя посвятить. Его благородная душа была переполнена высокими помыслами и планами, не оставлявшими места гордыне или мелочному эгоизму.
     — Ба, скоро совсем рассветет! — проговорил, наконец, Артур и отправился к себе наверх. — С минуты на минуту взойдет солнце; и хоть я бессовестно лишил тебя последней надежды выспаться этой ночью, я думаю, ты меня простишь: видит Бог, я просто не мог сказать тебе сегодня “Спокойной ночи!” Один Бог ведает, доведется ли нам увидеться с тобой, да и вообще — услышишь ли ты больше обо мне!
     — Ну, услышать-то о тебе я еще непременно услышу! — мягко отвечал я, продекламировав заключительные строки странного стихотворения:
    
 XXV. Привет тебе, восток
     ...ни одна звезда На свете не исчезнет без следа. Там, на востоке, их зажжет любовь! Кто аватарой* Вишну станет вновь?
     — А ну-ка, погляди на восток! — воскликнул Артур, останавливаясь у окошка на лестнице, из которого открывался замечательный вид на море и восточный край небосвода. — Запад — огромная могила скорбей и печалей, ошибок и заблуждений Минувшего — со всеми его несбывшимися Надеждами и погибшей Любовью! Новые силы, новые надежды и замыслы, новая Жизнь, новая Любовь придут только с востока! Привет тебе, восток! Да здравствует восток!
     Когда я входил в свою комнатку, его последние слова еще звучали в моих ушах. Раздернув гардины, я невольно залюбовался, как солнце во всем своем великолепии вырывается на свободу
из ночной темницы — океана, озаряя мир лучами нового дня.
     — Вот так же и он, и я, и все мы! — восхищенно подумал я. — Всё злое, мертвое, лишенное надежд уходит в прошлое вместе с ночью! А всё прекрасное, живое и преисполненное новых надежд входит в мир на рассвете нового дня!
     Да исчезнут вместе с Ночью все ее призраки, все ночные испарения и мрачные тени, сумеречные призраки и протяжное уханье сов! Пусть вспыхнут на рассвете ослепительные столбы света, повеет освежающий ветерок, дохнет животворящее тепло и зазвучит заздравная песня жаворонка! Привет тебе, восток!
     Аватара (инд., фил.) — воплощение бога Вишну в материальном мире.
     
299
     Сильвия и Бруно. Часть первая
     
     Да исчезнут вместе с Ночью облака ненависти и гордыни, мертвящая тяжесть греха и горькие слезы раскаяния! Пусть ярче загорится сияющий рассвет разума, повеет нежное дуновение чистоты и весь мир охватит безмятежная радость! Привет тебе, восток!
     Да исчезнут вместе с Ночью воспоминания о погибшей любви, мертвые листья погасших надежд, скорби и печали, заглушающие лучшие силы души! Пусть повсюду живой рекой разольются чаемая сущность бытия, знамение незримых сил, отверзающие в душе человека неустрашимые и чистые очи веры!
     Привет тебе, восток! Здравствуй, восток!

Rambler's Top100      

Hosted by uCoz